Ее спина выгнулась неестественно, попа замерла, напряглась, как камень, а затем ее всю, с головы до ног, затрясла мелкая, бешеная дрожь, будто через нее пропустили ток. В тот же миг, будто почувствовав это, Петр Павлович с громким, хриплым, победным рычанием «Дааааа!» выдернул из нее свой пульсирующий член. Он был бордовым, лоснящимся, с набухшими венами. Дед схватил его рукой, сделал несколько резких, коротких движений от основания к головке, и из узкой прорези на кончике хлынули густые, белые, горячие струи. Он кончил ей на спину и поясницу, пятна и полосы спермы растеклись по ее влажной, вздрагивающей от последних конвульсий коже, затекая в ложбинку позвоночника.
Наталья с глухим, долгим стоном повалилась на бок, а потом на спину, раскинув руки. Грудь ее вздымалась и падала, как у загнанного зверя. Глаза были закрыты, на щеках — следы слез и слюны, волосы прилипли ко лбу и вискам. Илья, застывший у замочной скважины, увидел, как из ее растрепанной, влажно блестящей киски, между все еще слегка подрагивающих и сведенных ног, выплеснулась и обильно растеклась по внутренней поверхности бедра струйка прозрачной жидкости, смешиваясь с другими, более густыми влажными следами на простыне.
Петр Павлович тяжело, со свистом дышал, сидя на краю кровати, его спина и плечи были покрыты крупными каплями пота.
— Ну что, хозяйка, — сказал он, глядя на ее лежащее тело, — ублажила старика? Напоила, накормила, да еще и вот так... Обслужила по полной программе.
Наталья ничего не ответила. Она лишь слабо мотнула головой, не открывая глаз.
Илья медленно, как во сне, поднялся с корточек. Колени дрожали, в ушах стоял оглушительный звон, в глазах, даже когда он их закрыл, плавало яркое, отчетливое изображение: белое, содрогающееся тело матери, темный, здоровый член деда, розовые от шлепков ягодицы, пятна на простыне. Он так же тихо, на непослушных, ватных ногах, прошел по коридору, зашел в свою комнату и закрыл дверь. Он лег на кровать, на спину, уставился в темноту потолка, где плясали отражения уличного фонаря. Он лежал неподвижно очень долго, слушая, как в соседней комнате смолкают последние звуки, как хлопает дверь в ванную, как течет вода. Пока наконец тяжелый, беспробудный сон не сомкнул его веки, унося в себя все увиденное.
3
Илья проснулся от привычного гула с улицы и яркого солнечного света, бившего в окно. В голове была какая-то тяжесть, но само тело чувствовало себя отдохнувшим. Он лежал несколько минут, прислушиваясь к звукам квартиры. Из кухни доносился звон посуды, запахло жареными яйцами и колбасой. Слышался спокойный, обыденный голос матери:
— Илюша, вставай, завтрак на столе!
Илья встал, потянулся. Воспоминания о вчерашнем вечере и ночи нахлынули на него сразу, яркой и невероятно четкой картинкой. Он сглотнул, чувствуя легкую дрожь в руках. Оделся, вышел в коридор.
На кухне было как всегда. Солнце ярко освещало пластиковую скатерть, на которой уже стояли тарелки, чашки. Дед, Петр Павлович, сидел на своем месте, аккуратный, в свежей клетчатой рубашке, и читал утреннюю газету, развернутую перед ним. Он поднял глаза, увидел Илью и улыбнулся своей обычной, немного хитрой улыбкой.
— Доброе утро, командир! Выспался? А то вчера рано свалился.
— Доброе... — пробормотал Илья, садясь на стул.
— Доброе утро, сынок, — сказала мама Наталья. Она стояла у плиты, помешивая что-то в сковородке. На ней был ее обычный домашний халат. Волосы были собраны в аккуратный хвост, лицо свежее, без следа вчерашнего напряжения или слез. Она двигалась легко и привычно. Ничего. Совсем ничего не изменилось.
Она поставила перед ним тарелку с яичницей и колбасой.
Мезальянс (история о женском коварстве и мужской глупости)