прах перед простой животной угрозой. Она сделала шаг. Ещё один. Её ноги, всегда такие уверенные в шпильках, подкосились, и она опустилась на колени на персидский ковёр. Молодой парень подошёл сбоку, грубо взял её за волосы и наклонил голову.
— Так, ласковее... Ты же бизнесвумен, ты знаешь, как угодить клиенту, — усмехался Геннадий.
Сергей в чулане зажал рот ладонями, чтобы не вскрикнуть. Он видел, как мать, его грозную, всемогущую мать, принуждали... Его тошнило от ужаса, но и странное, леденящее душу любопытство приковывало взгляд к щели. Он видел, как она, сжавшись вся, выполняла приказ. Слышал хриплое, незнакомое дыхание мужчин, её сдавленные звуки. Потом Геннадий встал, и молодой парень занял его место.
Сергей чувствовал не только жгучее унижение, а парализующий страх и острое, почти болезненное сострадание к матери. И ещё — чудовищное, невыносимое подтверждение того, о чём они с Катей говорили. О настоящей силе. О том, что их власть — лишь театр в безопасной песочнице.
Когда с первым «авансом» было покончено, Геннадий поднял Ларису за руку.
— Ну что, партнёрша? Договорились? Платеж прежний, но с периодическим личным общением. Для укрепления доверия.
Лариса, с подтекающей тушью и растрёпанными волосами, молча кивнула, не в силах выговорить ни слова.
— А теперь — закрепим договорённости, — сказал молодой, уже расстегивая ремень. Он грубо толкнул её на широкий диван. — На четвереньки, королева.
Дальше Сергей не мог смотреть. Он уткнулся лицом в старые тряпки, зажал уши, но заглушить звуки не мог. Грубые смешки, хлюпающие звуки, короткие, подавленные всхлипы матери... Он плакал сам, тихо, беззвучно, кусая кулак. Его мир, уже перевернутый, теперь был не просто перевернут, а раздавлен, оплёван и выставлен на посмешище. И главное — он был абсолютно беспомощен.
Казалось, это длилось вечность. Наконец стихли звуки, послышались шаги, голоса.
— Месяц даёшь на сбор первого повышенного платежа. Или жди нас снова. Чаще. И не вздумай в полицию, — бросил Геннадий на прощание. Хлопнула входная дверь. Затих звук удаляющегося внедорожника.
В доме воцарилась могильная тишина. Сергей боялся пошевелиться. Прошло минут десять. Потом он услышал тихие, неуверенные шаги. Шарканье по паркету.
Осторожно выглянув из чулана, он увидел мать. Она сидела на краю того самого дивана, прислонившись головой к спинке. Платье на ней было порвано, волосы в беспорядке, взгляд отсутствующий, устремлённый в одну точку. Она выглядела не просто оскорблённой, а сломленной. Такой он её никогда не видел.
Он выбрался из укрытия, замер на месте, не зная, что делать, что сказать.
Лариса медленно повернула голову. Её глаза, тусклые и опухшие, встретились с его взглядом. В них не было ни ярости, ни стыда. Была лишь пустота, а на дне этой пустоты — холодная, отточенная как бритва решимость.
— Видел? — её голос был хриплым, но тихим и совершенно ровным.
Сергей кивнул, не в силах произнести ни слова.
— Тогда лижи, — приказала она тем же бесстрастным тоном. Она откинулась на спину, раскинула ноги, обнажив перед ним следы только что произошедшего насилия. — Очисти меня от этой грязи. Сделай то, для чего ты рождён.
Это не было приглашением. Это был приказ, последний бастион её рушащейся власти, отчаянная попытка восстановить хоть какой-то контроль над ситуацией, пусть и в извращённой, привычной для неё форме. Но теперь это звучало иначе. Это было не воспитанием, а констатацией факта: он — инструмент для уборки последствий того мира, который она же и построила.
Сергей, всё ещё дрожа от пережитого ужаса, пополз к ней. Запах чужих мужчин, смешанный с её собственным, ударил ему в нос. Он почувствовал не возбуждение, а острую, леденящую жалость и странное чувство долга. Он закрыл
История любви