ракурсы и свет, их голоса звучали профессионально и отстранённо, как будто речь шла о съёмке рекламы чайника. Илья думал, но его скромность, а вернее — ощущение, что он здесь всего лишь наёмный инструмент, не позволила спорить или задавать вопросы. Он сам согласился.
Перед началом съёмки Юля переоделась. Она вышла в коротком розовом шёлковом халатике, под которым угадывалось кружевное бельё того же цвета. Она выглядела одновременно соблазнительно и строго, как и требовала роль.
— Ну что, сможешь неопытного пасынка сыграть? — спросила она, поправляя пояс. — Или текст нужен?
Илья, стараясь скрыть внутреннюю дрожь, улыбнулся и сделал вид, что уверен:
— Всё на ходу, импровизировать умею.
— Отлично. Начинаем.
Оля дала сигнал, и камеры заработали. Атмосфера стала другой — густой, заряженной фальшивым, но интенсивным напряжением.
Сцена началась банально, как в сотнях подобных роликов:
Юля (строгим, холодным голосом, скрестив руки на груди): Я всё видела, Серёж.В твоей комнате. Это отвратительно.
Илья (посмотрел на её, голос дрожит, он играл смущение на удивление хорошо): Я… я не хотел… это просто…
Юля (перебивая, делает шаг вперёд): Не оправдывайся. Твой отец будет в ужасе. Он поднимет тебя на смех перед всеми. Или того хуже — выгонит из дома.
Илья (в страхе поднимает на неё глаза): Нет, пожалуйста, не говорите ему…
Юля (прищуривается, в её голосе появляются маслянистые, властные нотки): Молчание нужно заслужить. Если не хочешь, чтобы об твоём рукоблудстве знал отец… лижи мне жопу.
Она сказала это грубо, отчётливо, без намёка на игривость. По сюжету, угроза была серьёзной — «папа» мог реально наказать. Илья, по сценарию, должен был дрожаще согласиться.
Он кивнул, его лицо на камеру выдавало настоящий, неигровой ужас и унижение.
Юля без лишних слов развернулась и легла на кровать на спину, раздвинув ноги. Её халатик распахнулся.
— Раздевайся. Полностью, — приказала она, глядя в потолок.
Оля плавно навела камеру на Илью. Крупный план. Он, действительно смущённый уже не для игры, а по-настоящему, начал снимать с себя одежду. Каждое движение было медленным, неловким. Наконец, полностью обнажённый, он опустился на колени между её ног.
Крупный план его лица — сжатые губы, испуг в глазах, лёгкая дрожь. Он приблизился. Объектив Оли неумолимо фиксировал каждую деталь.
И вот он начал. Его язык коснулся не влагалища, а тёмного, плотно сомкнутого ануса. Ему было страшно. Страшно от самого действия, от его унизительности, от того, что это снимают. Но затем его удивило… отсутствие. Отсутствие какого-либо сильного вкуса или запаха. Была просто чистая, слегка солоноватая кожа. Это было не отвратительно. Это было странно, интимно и чудовищно не по себе.
Оля снимала крупно: как его язык скользит по межъягодичной складке, как он нажимает, пытаясь проникнуть внутрь, как мышцы Юли слегка реагируют на это вторжение. Сам Илья, войдя в некий автоматический режим, работал методично. Он не забывал и про её киску, время от времени проводя языком ниже, к влажным, уже знакомым складкам, смешивая действия.
Он продолжал ласкать её языком, перемещаясь между двумя точками с методичной, почти клинической точностью. Его движения были не страстными порывами, а чёткими действиями: широкие, плоские движения по всей промежности, затем целенаправленные, быстрые круги вокруг её ануса, попытка проникнуть глубже, снова вниз, к вагине — долгий, глубокий проход от входа до клитора и обратно.
Юля начала течь по-настоящему, её соки были реальными, густыми и солоноватыми на его языке. Но её стоны — громкие, преувеличенные, с драматическими паузами — были явно наиграны. Это был звуковой фон, обязательный для жанра. Илья игнорировал эту театральность, сосредоточившись на технике. Он работал, как станок, отсчитывая в голове время: ещё немного здесь, теперь туда. Он ласкал ровно столько, сколько, как ему казалось, требовал
Пленницы лесбиянок