Автобус, ржавый и пыльный, как старая телега, с ревущим мотором и скрипящими дверями, наконец выдохнул на центральной остановке села, где асфальтовая дорога, потрескавшаяся от жары, расходилась веером к домам и полям. Середина лета стояла такая, что воздух дрожал над землей, словно мираж над степью, и солнце жгло макушку немилосердно, выжимая пот из каждого, кто осмеливался выйти на улицу. Мария, вся вспотевшая, с прилипшей к спине блузкой и волосами, что выбились из-под косынки влажными прядями, вышла первой, разминая затекшие ноги. Следом за ней сын, Арсений, этот двадцатисемилетний верзила с темной кожей и курчавой шевелюрой, наследством от того проклятого папаши-азера. Он недовольно бурчал под нос и волочил тяжелую сумку с "подарками" — банками консервов и бутылкой водки из города: "тут своих магазинов хватает, мам, на кой хер тащить эту дрянь, только спина болит". Он ерзал плечом, вытирая пот со лба рукавом заношенной футболки, а Мария стояла на асфальте, озираясь по сторонам, словно чужая в родном месте. Сердце ее сжималось от знакомых видов, что изменились за эти годы, но все равно дышали тем же духом — пылью от проезжающих тракторов, запахом нагретой травы и далеким хрюканьем свиней с чьей-то фермы. Последний раз она была здесь на похоронах матери, десять лет назад, когда стояла у могилы, сгорбленная от горя, а отец даже не подошел, только кивнул издалека, глаза его холодные, как у волка.
А теперь вот вернулась, в пятьдесят один год, с сыном на буксире, из-за той аварии, о которой сестра отца позвонила: "Приезжай, Маш, батя поломался, один не справляется". Воспоминания накатывали, как жара эта душная: вот она, молодая, злая, стоит на этой самой остановке много лет назад, с одной сумкой через плечо, набитой скудным барахлом, и тонкой пачкой денег, спрятанной в трусах, чтоб никто не умыкнул в дороге. Отец дал их тогда, сквозь зубы, после той ссоры, когда она упрекнула его в похождениях, а он заорал: "Вали в свой город, дура, не нужна мне такая дочь!" Уехала она, полная обид и надежд, в вуз поступать, но не вышло — экзамены завалила, осталась в городе, секретаршей на кафедре. Поселилась в общаге тесной, где стены тонкие, а соседи вечно орут или ебутся за перегородкой. А потом тот водитель, с кем целовалась в парке, бросил, когда азербайджанец в подворотне ее взял силой. Азер тот и оставил в животе семя, что выросло в Арсения темного, непутевого, с условным сроком за драку и вечными гулянками. Он и жениться-то не может, все на матери висит, как гиря на ноге.
Арсений бросил сумку на землю, вытер лицо:
— Жарко, мам, как в пекле. Дед этот наш, далеко живет? Ноги не дотащу.
Мария вздохнула, подхватила ручку сумки с другого конца:
— Не далеко, сынок, через квартал. Потерпи, сейчас дойдем до дома — большого, кирпичного, как у богачей. Отец мой... дед твой, разбогател на свиньях этих.
Она глянула на знакомые дома — кто-то пристроил этаж, кто-то забор новый поставил, а церковь на холме все так же белела куполами под солнцем. А река вдали блестела, как лента серебряная. Все изменилось маленько, но душа села осталась той же — ленивой, жаркой, с тайнами за каждым забором. И Мария подумала: "Вернулась я, дура старая, в эту паутину, ради чего? Ради наследства, что ли, или чтоб старые раны разбередить?" Но ноги уже несли ее по асфальту, потрескавшемуся, как кожа старика, к тому дому, где ждал Иван Федорович, сломанный, но все еще опасный, как старый кобель.
Они уже подходили к дому — большому, двухэтажному,
Старуха