зале, просторном, с высоким потолком и огромным телевизором на стене, что висел как икона в красном углу, сидел Иван Фёдорович — в подушках, набитых высоко за спиной, нога в гипсе вытянута на табуретке, рука на перевязи, а сам он в чистой рубахе навыпуск, седой, но глаза живые, цепкие, как у ястреба. Телевизор бормотал какой-то сериал про бандитов, но старик глянул на вошедших и сразу схватил пульт, выключил звук.
— Ну наконец-то объявились! — прохрипел он, голос грубый, но с ноткой довольства. — Машка, дочка, подходи ближе, дай на тебя посмотреть. А это кто с тобой? Негрисосик твой? Заходи, парень, садись, не стесняйся!
Арсений поставил сумку в угол, кивнул криво и сел на стул подальше, а Мария подошла, наклонилась поцеловать отца в щеку — колючую, пахнущую одеколоном и аптекой. На столе уже дымился борщ в большой миске — это сестра Анна принесла утром, красный, жирный, с кусками мяса и сметаной в отдельной чашке. Рядом, блюдо с фруктами: яблоки, груши, виноград, всё своё, из сада. Иван Фёдорович махнул здоровой рукой к столу:
— Бери, Армен, угощайся! Фрукты свежие, только сорвали. Виноград — сладкий, как мед!
Сын дернулся, нахмурился:
— Я Арсений, дед...
— Какой ты Арсений, Армен и есть! — отмахнулся старик, ухмыляясь в усы. — Армяшка, негрисосик, всё одно... Ешь, парень, не ломайся, а то худой какой-то, бабы не любят тощих.
Арсений пожал плечами, взял грушу, откусил, а Мария села напротив отца, чувствуя, как взгляд его скользит по ней — по седым прядям в волосах, по усталому лицу, по блузке, прилипшей от пота.
— Да, дочка, ты что-то совсем поседела, — протянул Иван Фёдорович, прищурился. — Седина сплошная, как снег на голове. А чего не красишься-то? Краску купи, закрась! Нехорошо! Мужики-то на седину не смотрят, сразу старухой считают. В твои-то годы ещё можно было бы кого-нибудь подцепить, а так — одна, как перст... У нас бабы есть и в пятьдесят четыре "тяжелеют"...
Мария вспыхнула внутри, но промолчала, только опустила глаза в борщ, куда Анна уже налила ей полную тарелку. Старик тем временем распоряжался, как хозяин, голос твердый, несмотря на гипс:
— Ну, раз приехали, оставайтесь. Армену — комнату наверху, вторую справа, там кровать широкая, телевизор свой есть. А ты, Машка, ко мне ближе, в бывшей материной горнице, рядом со мной. Чтоб ночью, если что, крикнул — услышала. Работники по ферме бегают, Анна вон еду носит, но гигиену-то, интимную, никто не хочет делать. Сестра, нос воротит: "Старый ты для меня, брат". А ты дочка, поживи у меня, поухаживай за отцом как следует. Всё равно в ваших институтах сейчас каникулы, секретаршам делать нечего.
Мария вздохнула, помешала борщ ложкой, чувствуя, как ложь эта "про каникулы" царапает горло: "никакой не каникулы, просто график гибкий, можно отпрашиваться". Но спорить не стала:
— Ладно, батя, побуду недельку. Приезжала бы через день, но раз ты просишь — останусь. Помогу, чем смогу.
Старик кивнул, глаза заблестели довольством, потянулся здоровой рукой к её ладони, сжал крепко, пальцы горячие, цепкие:
— Вот и ладно, дочка. Неделька — это начало. А там посмотрим. Дом большой, места всем хватит. И ферма моя —твоя тоже!.. Только надо по-родственному, по-семейному всё делать...
Арсений жевал грушу, глядя в окно, где солнце жгло сад, а Мария почувствовала, как внутри всё холодеет — от этот взгляд отца, эта хватка руки, эти слова про "по-семейному". Знала она, что за этим кроется, чувствовала, как паутина затягивает, но борщ был горячим, фрукты сладкими, а за окном родное село, куда она вернулась не по своей воле, а
Ступенчатая казнь