Вечер опустился на село душный, тяжелый, с комарами у окон и далеким лаем собак. Арсений давно ушел наверх, в свою комнату, бормоча что-то про душ и сон. Мария осталась с отцом — помочь, как обещала, с вечерней гигиеной. Иван Фёдорович, кряхтя и опираясь на её плечо, доковылял до ванной, большой, почти как комната. Вид удивлял белым кафелем до потолка, душевой кабиной в углу и джакузи, что занимало пол стены — широкое, с подсветкой и кучей кнопок на борту. Отец остановился посреди, ухмыльнулся, глядя на дочь маслеными глазами:
— Видела когда-нибудь такую ванну, а? Недавно переделал, триста тысяч отдал, сука, мастерам из района! Джакузи, подсветка, массаж струями — всё как у людей. А то лежал я в больнице, думал: вернусь — и сразу себе удовольствие устрою. Ну, давай, дочка, помогай раздеваться...
Мария вздохнула, чувствуя, как внутри всё стягивается в комок, но руки уже потянулись к его рубахе. Расстегнула пуговицы, стянула через голову, осторожно, чтоб не задеть забинтованную руку. Потом штаны, пояс, трусы — всё снимала, как медсестра, стараясь не смотреть вниз, но запах старого мужского тела, пота и лекарств, уже обволакивал её.
— Снимай и это! Всё снимай! — командовал он, голос хриплый, но властный. — Чего нос воротишь, мужика голого не видела, что ли? Я тебе отец, а не чужой хрен с горы. Давай, трусы тоже, не стесняйся.
Она стянула с него семейные трусы, старые, застиранные, и он остался голый. Тело дряблое, но всё ещё крепкое от крестьянской жизни, живот округлый, волосы на груди седые, а между ног... Мария отвернулась, но краем глаза увидела: хуй его уже шевелился, набухал, поднимаясь медленно, как старый дуб на ветру, с толстыми венами и головкой, что темнела на глазах. Отец сел на край джакузи, нога в гипсе торчала неуклюже, а здоровой рукой опёрся о бортик, глядя на дочь с ухмылкой:
— Видишь, Машка?.. Стоит, зараза. Как в молодости. Лежу тут день-деньской, баб нет, а он встаёт — и всё. Болит потом, если не спустить. Работники по ферме шастают, Анна еду носит, а толку? Никто не хочет помочь мужику.
Он раздвинул ноги шире, хуй теперь стоял колом, твердый, несмотря на годы, головка блестела, как будто уже смазалась от возбуждения, и старик не стеснялся — даже подёрнул его слегка рукой, показывая:
— Большой, а... как ты видишь? Всё как раньше стоит. Дочка, умоляю, найди мне бабу какую, Любу эту соседскую, или сама помогай, Машенька. Рукой, хоть... Мне кончить надо, когда он так встает, иначе всю ночь маюсь.
Мария отступила к двери, лицо её пылало, руки дрожали, а в горле стоял ком:
— Ты что, батя, с ума сошёл? Я ведь тебе дочь, не шлюха какая!
Но он только засмеялся хрипло, потянулся к ней рукой, схватил за запястье, пальцы горячие, цепкие:
— Дура ты, Машка, дура старая. Многие бабы и в шестьдесят ебутся, а ты в пятьдесят молодка ещё — и нос воротишь? Ходи дома без белья, хоть глазом порадуюсь. Или отсоси, раз ебать не даёшь. По-родственному, а?
Она вырвала руку, вышла в коридор, сердце колотилось, как бешеное, а за спиной его голос всё хрипел: "Подумай, дочка, подумай. Дом большой, ферма моя... Всё тебе будет, если по-хорошему". А в голове у Марии крутилось одно: большой, елдак этот старый, ничего не скажешь, и стоит, как у молодого. И стыд жёг её изнутри, и что-то ещё, томное, запретное, шевельнулось внизу живота, как старая змея, что проснулась от жары.
Мария вышла из ванной, притворила дверь, но не до конца — щель
Истории Сесиль - Ночные прогулки Сесиль