быстрее, груди качались над ним, соски он ловил ртом, сосал, кусал до слёз, а она кончила — сильно, судорогой, вагина сжала его елду, соки потекли по бёдрам, крик вырвался глухой, тело задрожало.
— Ой, хорошая... — хрипел он. — Ещё, дочка, ещё раз кончи... Папка в тебя сейчас сольёт... И кончил — рыча громко, елда вздрогнула внутри, сперма брызнула горячая, густая, заполнила её до краёв, текла по стволу, когда она продолжала двигаться, в прострации от второго оргазма, что накатил волной. Потом лежала на нём, тяжёлая, мокрая, слёзы по щекам, а он гладил по спине, приговаривал:
— Хорошая жена моя... Лучше всех. Арсений придёт скоро — увидит, поймёт. Семья мы теперь настоящая.
И она знала — придёт. И отец прав. И сопротивляться уже не было сил. Тело хотело, душа молчала, а наследство висело дамокловым мечом — или наградой.
Тем вечером дом был пропитан тяжёлым, удушливым запахом водки, пота и жареного мяса. Отец с Арсением засели в горнице с бутылкой — пили жадно, молча сначала. Потом слова полились: грубые, пьяные, смех хриплый, как ржавый нож по стеклу. Мария мыла посуду на кухне, руки по локоть в холодной воде, но внутри всё горело — стыд, страх, предчувствие, что сегодня всё сломается окончательно. Она слышала их голоса через стену, и каждый смех отца резал по живому. И вот раздался зов — голос Ивана Фёдоровича, пьяный, но властный, как приговор:
— Машка! Иди сюда, дочка! Укладывать папку спать пора. И сыночка твоего заодно порадуем. Семья собралась — грех не воспользоваться...
Арсений засмеялся — низко, надрывно, и в этом смехе было всё: злость, похоть, отчаяние, водка. Мария вошла в горницу, ноги подкашивались, платье прилипло к телу от пота. Глаза опустила в пол, слёзы уже щипали веки. Отец сидел в кресле, голый ниже пояса, шорты спущены на щиколотки, елда стояла колом. Красная, набухшая, венами пульсирующая, головка блестела каплей смазки. Арсений рядом, на диване — рубаха расстёгнута, грудь волосатая, темная, потная. Штаны вздуты колом, глаза мутные, но жадные, как у голодного зверя.
— На колени, шлюшка моя любимая, — прохрипел отец, поманив рукой нетерпеливо. — Соси папке при сыночке. Пусть видит, как мать его умеет. Как глотает до капли.
Мария осела на колени — медленно, как в замедленной съёмке. Голова кружилась, слёзы покатились по щекам горячими ручьями, но рот открылся сам, тело уже знало, что делать. Елда вошла — толстая, солоноватая от пота и водки, заполнила рот до горла. Она сосала — губы скользили судорожно, язык кружил по головке, слюна текла по подбородку, смешанная со слезами. До рвоты почти доходило, но она брала глубже, давилась, стонала глухо от унижения и этой проклятой дрожи внизу. Отец застонал громко, животно, рукой в волосы впился мёртво. Второй рукой задрал ей платье сзади, трусы рванул вниз грубо, до колен. Зад голый выставил, ягодицы раздвинул пальцами широко, щель раскрыл — мокрую, блестящую от её похоти.
— Арсений, смотри, какая пизда у мамки твоей...— рычал он, голос дрожал от восторга. — Розовая, течёт вся... Иди сюда, внучок, еби её сзади, пока папка в рот кончит. Семья мы теперь — одна кровь, одна плоть. Бери мать свою, как шлюху.
Арсений встал — шатаясь, пьяный, но глаза горели безумным огнём, штаны спустил. Елда вывалилась — крупная, но потоньше дедовой. Молодая, головка тёмная, венами налилась, стояла колом. Подошёл сзади, руки на бёдрах её дрожали, но вцепились сильно. Упёрся ней в щель — мокрую, горячую, вошёл сразу, весь, до конца. Заполнил до боли, до крика почти, что вырвался
Этюд в чёрных чулках