Но он уже целовал — нетерпеливо, в шею, в губы, язык в рот, рука в трусах тёрла клитор быстро, пальцы внутри, два сразу, растягивали, как отец недавно. Она кончила — быстро, сильно, судорогой, вагина сжала его пальцы, соки потекли по руке, крик вырвался глухой, в его рот, тело обмякло в его руках. Он отпустил — дыхание тяжёлое, глаза сумасшедшие, елда стояла колом в штанах.
— Подумаю, мам... — прошептал он. — Наследство... или так... сам возьму, что хочу.
И ушёл — наверх, шаги тяжёлые, а Мария осела на пол кухни. Платье задрано, трусы мокрые, слёзы текли ручьями — от оргазма, от стыда, от того, что сын взял её пальцами, и тело хотело ещё, хотело его, молодого, крепкого. А в горнице отец проснулся, крикнул хрипло: "Машка, чаю принеси!" И она пошла — ноги дрожали, вагина всё сжималась от послевкусия, и знала: теперь всё. Сын вмешался. И назад дороги нет...
Следующим вечером, дом снова затих — Люба не приходила, Арсений ушёл куда-то после ужина, хлопнув дверью. Мария стояла на кухне, мыла посуду, руки дрожали. В голове крутился вчерашний разговор с сыном, его пальцы внутри неё, его член, твёрдый у бедра, и этот оргазм от его руки, быстрый, стыдный. Она не знала, что делать — бежать, кричать, или ждать, когда он придёт сам... И тут из горницы раздался голос отца — хриплый, властный, с той ухмылкой, что слышна была даже через стену:
— Машка! Иди сюда, дочка. Укладывать папку спать пора. Арсений твой сбежал куда-то, а мне скучно одному.
Мария вытерла руки полотенцем, ноги сами понесли — в постель его, широкую, где простыни уже пахли ею, ним, спермой и потом. Она вошла — он лежал голый, гипс на ноге торчал в сторону, елда стояла полутвёрдой, тяжёлой, яйца волосатые лежали на бедре. Глаза его масленые, довольные.
— Раздевайся, "жёнушка" моя хорошая, — сказал он, потянулся рукой. — Снимай всё, садись сверху. Хочу тебя сегодня долго, чтоб кончила два раза, как в душе тогда.
Она разделась — платье упало на пол, трусы мокрые стянула, бюстгальтер, груди вывалились тяжёлые, соски уже торчали. Легла рядом, он схватил сразу грудь сжал сильно, сосок в рот взял, пососал жадно. Рука вниз, в щель — пальцы вошли легко, она была мокрая давно.
— Ой, течёшь уже, дочка...— захрипел он. — По папке соскучилась? Или по сыночку своему? Слышал я вчера, как вы на кухне шептались. Он тебя пальцами имел, да? Кончила от него?
Мария ахнула, хотела отстраниться, слёзы накатили на глаза:
— Батя... не надо... Замолчи...
Но он засмеялся — громко, хрипло, прижал её к себе сильнее, елда упёрлась в бедро, твёрдая стала сразу:
— Не замолчу, шлюшка моя сладкая! Хорошая семья у нас получается. Ты мне сосёшь, ебёшься, кончаешь, он тебя пальцами — скоро и хуем возьмёт. Кровь моя, не выдержит. А я посмотрю, порадуюсь. Люба сегодня не пришла — обиделась, поди, что я её реже зову. А мне тебя хватает, дочка. Садись сверху, ну!
Он лёг на спину, нога в гипсе в сторону, она села — покорно, ноги раздвинула, взяла елду рукой. Отсосала сначала, как учили: губы по стволу, язык по головке, яйца в рот взяла, поиграла с каждым, пока не встал колом. Потом села сверху — вагина растянулась, приняла его всего, до конца, боль сладкая пронзила, она застонала тихо.
— Вот так, Машенька... Еби папку... — рычал он, руки на заду её, мяли сильно, пальцы впиваясь. — Глубже садись, шлюшка... Кончай на мне... Она двигалась — медленно сначала, потом
Мой самый жуткий Хэллоуин