Марина замирает, не в силах сопротивляться приказу и млея от грубоватого комплимента, хотя разум кричит: «Не смей! Уйди! Беги!». Но ноги не слушаются. Спина прямая, руки слегка дрожат вдоль тела, пальцы комкают ткань платья. Грудь тяжело вздымается от сбивающегося дыхания. Каждое слово Саши бьёт по нервам, как электрический разряд, заставляя соски напрягаться. Она чувствует, как влага просачивается в трусики, как пульсирует низ живота... Стыдно, ужасно стыдно, но тело отвечает, увы, практически предсказуемым образом. Отвечает так, как не отвечало на прикосновения мужа, ещё когда у них была близость.
— Саша... не надо таких слов... - шепчет, а голос дрожит, не от отвращения и неприязни, а от напряжения, от борьбы с собой, — я же твоя тёща! Мать твоей жены! Это неправильно...
Она пытается отвести глаза, но ловит своё отражение в зеркале прихожей. И видит, как выглядит: раскрасневшаяся, с пылающими щеками, с губами, слегка приоткрытыми от возбуждения. Взгляд сам собой находит Сашу, она видит, как его глаза пристально изучают все изгибы ее тела. И в них не просто похоть. В нём — власть. Понимание, что она не уйдёт. Что не сможет.
Ох, нет! Он знает. Он чувствует, что я хочу. Что я мокрая. Что я вся дрожу не от страха и возмущения, а от желания, чтобы он схватил меня за бёдра, прижал к стене и... нет, нет, нет!
— Пожалуйста... - лепечет еле слышно. — Не смотри так... Позволь мне уйти...
Но тело не слушается. Марина стоит, как кукла в музее восковых фигур. Грудь вздымается. Платье обтягивает талию, подчёркивает изгиб бёдер. Чулки блестят в ярком свете. И она знает — он видит всё. Каждую дрожь. Каждое сокращение мышц. Каждый пульс в промежности. Если не видит, то чувствует.
Пауза затягивается. Тишина. Густая, тягучая. Только дыхание. Её — прерывистое. Его — глубокое, медленное. И в этой тишине — напряжение, готовое лопнуть.
— Хорошо! Я тобой доволен. Доволен, что ты меня слушаешься. Но мне нужно большее. Раздевайся! Это приказ!
Марина резко вдыхает, будто её ударили по лицу. Глаза распахиваются — в них мелькает ужас, но не от брезгливости. От осознания: она должна подчиниться, как будто у нее нет выбора. Она хочет, чтобы он видел её голой! Хочет, чтобы он приказал, а она — слушалась. И это убивает её изнутри. Мораль, стыд, образ матери, жены, тёщи — всё рушится под натиском дрожи в промежности, под жаром, разливающимся внизу живота.
— Саша... - голос срывается, — ты не имеешь права... Это невозможно!
Но руки уже тянутся к плечам. Пальцы дрожат, касаются тонких бретелек чёрного платья. Она смотрит на него — ищет в его глазах отмену страшного, убивающего приказа. Но видит только холодную, жёсткую волю. И в этом — освобождение. Если он прикажет — она не виновата. Всё на нём. Всё — его вина!
Медленно, очень медленно, бретелька соскальзывает с левого плеча. Кожа бледная, чуть влажная от лёгкого пота. Потом — правая. Лиф платья соскальзывает, обнажая верх груди, пока уложенной в бра — пышной, тяжёлой, с просвечивающими сквозь кружева тёмно-розовыми сосками, уже твёрдыми, напряжёнными. Она замирает, чувствуя, как воздух прихожей касается обнажённой кожи. Как будто его руки — уже на ней.
— Я... - шепчет, срываясь на невольный стон, — я не... я не должна...
Но руки продолжают. Молния сбоку — тонкая, незаметная. Пальцы дергаются, но справляются. Замочек с легким шелестом опускается, тихим звуком отрезая путь назад. Платье сползает вниз, укладываясь складками вокруг лодыжек. Теперь она стоит в чёрных чулках, в тонком кружевном белье — в крохотных трусиках, едва
Реальная история пользователя вконтакта или новое слово в порно рассказах