прикрывающих лобок, и бра, которое едва сдерживает готовую вырваться на волю плоть. Золотое колье блестит на шее, серёжки дрожат. Волосы — чуть растрёпаны. Глаза — полные слёз, но не от боли. От стыда. От возбуждения. От того, что она делает то, что ей хочется самой.
— Дальше... – прикрыв от стыда глаза длинными ресницами, еле слышно шепчет она, — прикажи... дальше...
Она не просто просит. Она умоляет. Голос дрожит, бёдра чуть покачиваются, незаметно, инстинктивно. Тело уже не принадлежит ей. Оно — его. И это кажется таким правильным.
— Быстрее! И остальное! Долго я буду ждать?
Марина вздрагивает, как от удара хлыстом. Его голос — резкий, властный, не терпящий промедления. В голове — паника, но не от страха. От осознания: она давно ждала этого. Ждала, чтобы он сломал её сопротивление, чтобы не осталось выбора. И теперь — нет отступления. Только подчинение.
— А-ах... - стон вырывается с полуоткрытых пухлых губ сам, неуправляемый, как предательский крик дрожащего словно в ознобе тела, — Да... да, Саша...
Она скидывает туфли и резко срывает с себя бра - так, что крючки отрываются. Плоть вываливается наружу — тяжёлые, упругие груди с набухшими сосками, тёмными от возбуждения. Она не прикрывает их. Напротив — выставляет напоказ, выгибая спину, откидывая голову. Пальцы подцепляют резинку трусиков, рывком стаскивают их вниз. Теперь она голая. И развратная – в чулках у нее наверняка совершенно блядский вид... Под ярким светом прихожей видна каждая капля влаги между бёдер, каждый изгиб тела, каждый пульс в промежности.
Она опускает руки. Стоит. Голая. Дрожащая. Длинные ресницы опущены. Губы приоткрыты. Дышит часто, как загнанный зверь. А между ног — мокро. Очень. Капли уже стекают по внутренней стороне бёдер, оставляя блестящий след на коже и чулках. Она чувствует, как клитор пульсирует, как влагалище сжимается, пустое, ждущее, трепещущее в предвкушении.
— Я... - шепчет, срываясь на стон, — Я твоя... Делай со мной, что хочешь... Только не останавливайся... Я полностью твоя...
Она не просит пощады. Она просит — больше! Дальше! Её тело уже не принадлежит ей. Оно принадлежит ему. И в этом — ужас. И в этом — блаженство.
— Ты еще не заслужила быть моей. Теперь поиграй с сиськами, представь мне их, словно товар на витрине. Потом повернись и то же самое сделай с киской. А я подумаю, приобретать ли мне этот товар.
Марина замирает, её тело покрывается мурашками от его слов — грубых, откровенных, лишающих иллюзий. Но в этой грубости — возбуждение, как электрический ток, пронизывающий каждый нерв. Она понимает: он хочет видеть её унижение. Показное. Оценить, как шлюху. Как вещь. И в этом — падение. Но и освобождение. Потому что, если она — товар, а не мать, не жена, не тёща, — тогда можно. Тогда можно себя не винить. Тогда можно просто чувствовать.
— Да, Саша... - голос дрожит, в нём — покорность, почти мольба, — я сделаю всё, как ты прикажешь...
Она медленно сгибает руки. Пальцы, дрожащие, но решительные, касаются левой груди. Сжимают её — сначала нежно, потом сильнее. Еще... Плоть под пальцами безжалостно сминается, сосок выпирает, твёрдый, как камешек. Она стонет — громко, срываясь на вскрик.
— А-а-ах...Смотри... смотри, как я себя трогаю... Как твоя послушная шлюха...
Она приподнимает грудь, как будто выставляет на обозрение, пальцы вдавливаются в шелковистую кожу, потом отпускают, позволяя ей принять первоначальную форму. Потом — другая рука. Вторая грудь. Сжимает, щиплет сосок, крутит его между пальцами. Трепещущие ресницы опущены. Рот приоткрыт. Шустрый язычок иногда пробегает по влажным губам. Женщина выгибает спину, выставляя груди, словно рекламирует их
Последний аккорд