«Она ушла слишком рано, но оставила после себя самое ценное — воспоминания о любви. Мы будем помнить их всегда», Клэр Хендерсон, сестра Эмили, тётя Тома.
«Эта трагедия — жёсткое напоминание: вождение в нетрезвом виде может стоить человеческих жизней. Надеемся, что она заставит каждого задуматься, прежде чем сесть за руль после выпивки», Марк Хендерсон, зять Эмили, дядя Тома.
Семья благодарит всех за поддержку в это тяжёлое время и просит уважать их приватность.
Руки её дрожали так, что лист хлопал в воздухе, как крылья птицы, пойманной в ловушку, и в этом движении не было страха — была абсолютная ясность: все кончено — их не ищут. Их не спасают. Их вычеркнули. Не как пропавших. Не как похищенных. А как мёртвых. Окончательно. Без возврата. Церемония прощания — завтра. Венки — у входа в часовню. А они — здесь, в бункере, ебутся по приказу, пока камеры записывают каждый их вздох.
И слова сестры.
«Она ушла слишком рано, но оставила после себя самое ценное — воспоминания о любви. Мы будем помнить их всегда».
Эмили почувствовала, как что-то внутри рвется. Не надежда. Не вера. Последняя нить, связывавшая её с прошлым.
Клэр не искала. Не требовала проверить ДНК. Не собирала свидетельства. Она написала некролог. Как будто приняла это. Как будто рада, что больше не надо думать о сестре, что больше не надо отвечать на звонки, не надо демонстрировать заботу. Эти слова — не о любви. И в них — не скорбь. Цинизм. Голый, ледяной, без прикрас: ты умерла — и мне от этого легче.
А потом — Марк.
«Эта трагедия — жёсткое напоминание: вождение в нетрезвом виде может стоить человеческих жизней».
И тут — удар. Не в тело. В сердце. Потому что они оба знали.
Клэр и Марк знали: Эмили не пила. Ни на Рождество. Ни на день рождения Тома. Ни на свадьбу Клэр — там она отпила полбокала шампанского и тут же поставила бокал, сказав: «Мне за руль, а Том дома один». Они смеялись над этим — «какая ты правильная», «ну хоть капельку!», «ты же не святая».
А теперь — «пьяная авария». И он это пишет. Он позволяет миру думать, что она — алкоголичка, которая убила сына.
И в этом — не ошибка. Это сговор. Не с Виктором. С реальностью. Они приняли версию. Потому что она удобна. Потому что не требует усилий. Потому что не разрушает их жизнь.
А её — уже разрушили.
Лист газеты выпал из её пальцев на матрас, раскрылся на некрологе — на её собственном лице, улыбающемся из прошлого, на фото Тома, который ещё не знал, что его заставят сосать её клитор, что его заставят ебать её, что его заставят жить в этом.
И тогда — тихо, но с такой ледяной, выжженной ненавистью, что даже голос не дрогнул, она прошептала:
— Какие лицемерные мрази.
И Эмили яростно запрыгала на члене сына, как будто могла стереть эти слова движением бёдер, как будто могла вытолкнуть эту ложь из себя, пока Том — всё ещё внутри, всё ещё её, всё ещё живой — стал единственной правдой в этом мире.
Том с испугом посмотрел на маму, и в его взгляде мелькнула растерянная, животная тревога, как у зверька, учуявшего, что привычный мир внезапно изменился и безопасность исчезла. Он тихо, почти задыхаясь, спросил:
— Мам... что случилось? Ты это про кого?
Эмили не остановилась. Не сбавила ритма. Наоборот — ускорила: бёдра двигались резко, жёстко, почти судорожно, как будто каждое движение — попытка заглушить не только боль, но и мысль, и её голос, когда она ответила, был не злым, не
Грязная Шлюха