они тыкали в меня пальцами, смеялись и обсуждали на непонятном языке. Я был не Лиза, не Митя. Я был «новенькая» -пустое место, холст для их издевательств
Мои руки, заломленные за спину, немели. Хватка была профессиональной, как у полицейского, -больно, но без лишних синяков, которые могли бы отпугнуть клиента. Я стоял, согнувшись, выставленный напоказ, как товар с дефектом на распродаже. Воздух, пахнущий дешёвой косметикой и потом, гудел от их хриплого, бессердечного смеха.
Пальцы той, что мнула мой член, были холодными и цепкими. Они не просто щупали -они исследовали, оценивали товарные качества. Большой палец грубо провёл от основания к головке, и от этого унизительного, клинического прикосновения моё тело, уже отравленное месяцами вынужденного возбуждения, выдало очередную измену.
Из щели моего маленького, беспомощно набухшего члена выступила прозрачная, липкая капля. Преэкулят. Она повисла на кончике, дрожа, блестя под ярким светом, как позорный маячок, сигнализирующий о готовности, о подчинении, о полной физиологической капитуляции.
— О-о-о! -протянула та, что держала мои руки, увидев это. Её возглас, полный похабного восторга, подхватили другие. Смех сменился одобрительным гулом. Для них это был не стыд, а доказательство. Доказательство того, что товар, несмотря на страх и унижение, функционирует. Что он уже запрограммирован реагировать на грубость выделением смазки. Это было лучше любой визы или рекомендации.
Первая, с языком, который только что был у меня в ухе, наклонилась ещё ниже. Её лицо оказалось в сантиметрах от моего позора. Она прищурилась, рассматривая каплю, а потом, не меняя выражения, резко дёрнула за волосы у виска, заставив меня вскрикнуть и непроизвольно выгнуться ещё сильнее. От этого движения капля преэкулята сорвалась и упала на грязный линолеум, впитываясь в пыль рядом с чьими-то выброшенными колготками.
— Смотри, -сипло сказала она на ломаном английском, обращаясь ко всем, но глядя прямо на меня своими пустыми, как пуговицы, глазами. -Уже мокрая. Готова работать. Не надо даже учить.
Она отпустила мои волосы и, прежде чем я успел что-то сообразить, плюнула. Не в лицо. Прямо мне на оголённый, дрожащий член. Тёплая, густая слюна растеклась по коже, смешиваясь с остатками преэкулята. Это был не сексуальный жест. Это был акт метки, примитивный и окончательный, как собака, метящая территорию.
— Хорошая девочка, -прошипела она, и её рука грубо шлёпнула меня по голой заднице ещё раз, на этот раз оставляя не просто боль, а жгучее, унизительное жало. -Теперь все знают, чья ты. Наша. Иди, мойся. Скоро первый клиент. Кхан сказала -особенный. Любит... новичков. И любит, когда они плачут.
Она оттолкнула меня в сторону душа. Остальные, хихикая и переговариваясь, стали расходиться, как зрители после короткого, но захватывающего представления. Кто-то бросил в мою сторону смятый полотенцем комок грязного белья -уже не для стирки, а просто, чтобы ударить.
Я стоял, дрожа, с опущенными трусами и юбкой, с липкой, остывающей смесью слюны и собственной смазки на коже, с горящими щеками и пустотой внутри. Преэкулят высыхал, оставляя стягивающую плёнку -физическое напоминание о том, как моё собственное тело подтвердило мой новый статус. Готовый продукт. Немного испуганный, немного сломленный, но уже физиологически подготовленный к использованию.
«Первый клиент. Особенный. Любит, когда плачут».
Эти слова повисли в душном воздухе комнаты не как угроза, а как расписание. Первая смена на новом конвейере. И слёзы, которые я хотел пролить минуту назад, теперь казались не признаком отчаяния, а просто частью рабочего процесса, которую от меня будут ждать.
Я ждала. Дрожа от адреналина и унижения, я притворилась, что покорно ковыляю к душу, сдергивая с ног опозоренные трусики. Вода хлестала, скрывая звуки. Но я не мылась. Я стояла за занавеской, слушая, как грубый смех смещается,
Новый Год - 2