осторожным любопытством. Я заслужила место не покорностью, а яростью. Пусть проигранной, но яростью.
Кармен, увидев меня, отложила журнал. Она подошла к моей койке и, к моему изумлению, не ударила, а села рядом. Её тело, пахнущее дорогим (украденным или подаренным клиентом) кремом, излучало тепло. Она обняла меня за плечи -жест владения, но не только. Потом чмокнула в губы -быстро, по-свойски, не по-любовному.
— Ты… храбрая. Глупая, но храбрая, -сказала она на своём ломаном английском. -Пойдём. Поговорим. За кофе.
В этом борделе-общежитии были свои правила. Мы были рабами, но функционирующими активами. Поэтому нам разрешалось ходить по своему «этажу»: из спальни в общий душ, из душа -на крохотную общую кухню-камбуз. Это место было сюрреалистичным гибридом тюремной камеры и будуара.
Интерьер кухни-камбуза:
Стены: Облупившаяся краска, заклеенная порезами из глянцевых журналов -вырванные страницы с дорогими сумками, тропическими пляжами, безупречными лицами моделей. Рядом -детские рисунки, сделанные кем-то из девушек в минуты тоски.
Стол: Липкий, пластиковый, заваленный не мытой посудой, пачками дешёвых сигарет, пузырьками с лубрикантами (как дорогими силиконовыми, так и лидокаиновыми, «для онемения»), тюбиками противогеморройных мазей и коробочками экстренных контрацептивов.
Сушилка для белья: Натянутая верёвка, на которой сушился рабочий инвентарь -стринги всех цветов и размеров, чулки с затяжками, корсеты, латексные мини-юбки. Рядом -обычные, выцветшие домашние халаты.
Холодильник: Полупустой. Бутылки с дешёвой газировкой, йогурты, пачка масла. И строго подписанные коробочки с гормональными препаратами -наше самое ценное имущество.
Запах: Смесь прокисшего молока, жасминового ароматизатора, табачного дыма и сладковатого, тошнотворного запаха дешёвого парфюма, который не перебивал запах отчаяния.
Кармен налила две крутки густого, чёрного, горького растворимого кофе из общего чайника. Она протянула одну мне, села на край стола, загородив собой вид на сушившиеся стринги.
— Кхан… хочет тебя сломать окончательно, -сказала она без предисловий, пристально глядя на меня. -Сделать из тебя… идеальную куклу. Без мысли. Ты этого хочешь?
Я коверкал слова, жестикулировал. Кармен говорила обрывисто, с мощным акцентом, тыча пальцем в грудь, когда хотела что-то подчеркнуть. Но мы поняли друг друга. Не словами. Энергией. Энергией людей, прошедших через своё личное пекло и узнающих его запах на другом.
Кармен отхлебнула кофе, её тёмные глаза на мгновение ушли в себя, в ту тьму, откуда она пришла. Когда она заговорила, её голос был низким, без интонаций, как будто она читала чужие похоронные известия.
— Кармело. Меня звали Кармело. -Она сделала паузу, давая осознать смерть того имени. -Фавелы, Рио. Не просто бедный. Грязь, крысы, пушки вместо игрушек. Я был… мальчиком с кулаками. Не бандитом, нет. Барыгой. Продавал что мог. Сигареты, дури, информацию. Знаешь? Чтобы мать есть кормить. У меня была сила. -Она сжала кулак, и мышцы на её руке играли под кожей. -И была девчонка. Мария. Красивая. Как ангел из телевизора. Она была с… с одним из «донов», местных королей. Старым, жирным, вонючим.
Она замолчала, её взгляд стал остекленевшим.
— Я был молодой и глупой. Думал, сила -это всё. Увёл её. На неделю. Считал себя героем. Они нашли нас. Не его люди. Его конкуренты. Чтобы унизить его, понять? Они взяли её… на моих глазах. Потом взяли меня.
Она описала это с леденящей, почти порнографической отстранённостью:
— Дом мой сожгли. Мать… не важно. А меня… они решили сделать эксперимент. Сказали: «Ты хочешь быть с бабой? Стань бабой». Месяц. В подвале. Кололи гормоны в жопу, каждый день. Сильные. Те, что для скота. Моя грудь… росла, болела, как раковая опухоль. Голос ломался. А они… они меня трахали. Все. Каждый день. Пока я не начал… кончать от этого. Сам. Своим ещё мужским членом. -Она горько хмыкнула. -Это была их победа. Они сломали не тело. Мозг.
январские каникулы