Говорят, что человек привыкает ко всему. Я не верила в это первые пять месяцев после похорон. Мне казалось, что тишина в нашей квартире — это бетонная плита, которую нам втроем не поднять. Но сегодня утром я услышала, как мама напевает что-то под нос, собираясь на смену. Это был тихий, почти забытый звук. Я посмотрела на свои руки: мне восемнадцать, впереди целая жизнь, и папа, наверное, сильно бы разозлился, узнай он, что мы превратили наш дом в склеп.
Сегодня я впервые за долгое время открыла окно настежь, позволяя уличному шуму вытеснить остатки того липкого горя.
Глядя на прохожих внизу, я невольно подумала о том, как несправедливо устроена память. Мы всегда думали, что если с папой что-то и случится, то это будет как в кино: масштабная погоня, захват опасного террориста, спасение заложников. Он был профессионалом, осторожным и спокойным. А в итоге всё закончилось в вонючем подъезде панельки на окраине, куда они с напарником приехали на обычный вызов о "шуме у соседей".
Обычная бытовуха. Двое наркоманов не поделили дозу или какие-то гроши. Один из них, с расширенными зрачками и напрочь отсутствующим страхом, просто выхватил из-за пояса старый "Макаров". Папа даже не успел договорить фразу, призывающую их бросить оружие.
Первая пуля досталась напарнику — дяде Саше. Она прошла навылет через плечо, отбросив его к стене. Вторая, пущенная дрожащей рукой человека, который уже не понимал, где реальность, а где галлюцинация, попала папе в грудь. Прямо под край бронежилета, в тот самый незащищенный сантиметр, который решил судьбу нашей семьи.
Дядя Саша выжил. Он до сих пор иногда звонит маме, долго молчит в трубку, а потом хрипло спрашивает, не нужно ли нам чего. А папа остался там, на грязном бетонном полу, под мигающей лампочкой, которая так и не дождалась электрика.
Смешно и страшно: человек, который двадцать лет противостоял организованной преступности, погиб от руки придурка, который на следующее утро даже не мог вспомнить, в кого стрелял.
Я отошла от окна и посмотрела на соседнюю кровать, на которой, зарывшись в одеяло, мирно сопела Алина. Она старше меня всего на два года, но иногда мне кажется, что между нами целая пропасть опыта. Или, наоборот, что мы — одно целое, разделенное на две части.
Наши отношения никогда не вписывались в стереотипы о вечно воюющих сестрах. Конечно, мы могли до хрипоты спорить из-за того, чья очередь мыть пол или кто без спроса взял новый блеск для губ, но эти ссоры гасли быстрее, чем закипал чайник. С самого детства мы были бандой. Это Алина учила меня незаметно пробираться на кухню мимо спящей мамы, и это я в тринадцать лет стояла на шухере, пока она в первый раз пыталась проколоть себе вторую дырку в ухе перед зеркалом в ванной.
Мы всегда были друг для друга убежищем. Когда папы не стало, Алина будто выросла за одну ночь. Она не плакала при мне — только по ночам, когда думала, что я сплю. Она стала тем мостиком, который соединял нас с мамой, когда та почти перестала выходить из своей комнаты.
Я присела на край её кровати и потянула за край одеяла.
— Вставай, соня. Мама уже ушла, а ты обещала помочь мне с генеральной уборкой, — я бесцеремонно стянула с неё одеяло. — Мы договаривались вытряхнуть пыль из каждого угла этого дома.
Алина что-то нечленораздельно промычала, запустив в меня подушкой, но я поймала её на лету. Она приоткрыла один глаз и, увидев мою решимость, обреченно вздохнула.
— Уборка — это преступление против субботы, — проворчала она, садясь и запуская пятерню
толстый