кто это? – мрачным шёпотом спросила Москвича Илона.
Он кивнул, внезапно почувствовав, что голос его куда-то пропал, и тревожить усопших у него нет никакого желания.
— Да... - кое-как прохрипел он. – Костя Стремяга рассказывал. Он... заходил туда, во время своего побега. Видел их вблизи...
Павел зажмурился, словно попытался прогнать наваждение. А ещё ему внезапно стало так холодно, будто прямо сейчас на вахту ворвался порыв ледяного зимнего ветра.
— А ведь они были как раз рабами твоей милфы... - пристально глядя ему в лицо, сказала Святоша.
— За что их так? – шёпотом спросил Павел.
— За то, что бунтовать вздумали.
— Бунтовать?!
— Да. Их ведь сначала тоже кинули насчёт УДО. Пообещали, и не отпустили. Отказали. Якобы, за нарушения режима. Им лично экзекуторша пообещала, что они никогда отсюда не освободятся.
— Но это же никакой не бунт... - промямлил Павел, стараясь не глядеть в лицо Илоне, которая, напротив, сверлила его своим пронзительным инквизиторским взглядом. – Они же честно заслужили...
Святоша равнодушно пожала плечами, и коротко кивнув в сторону двери на территорию пансиона, тихо сказала:
— Пойдём. Поговорим у меня. Здесь слишком тихо и печально. И слова, сказанные невзначай, остаются надолго...
А в своей мрачной и загадочной «исповедальне» Святоша моментально оживилась. Зажгла светильники, заперла дверь на все засовы и окутала множеством охранных заклятий, так чтобы и таракан не проскочил бы, а самого Москвича неожиданно усадила... на трон старика Торквемады!
— Что вы, ваше владычество! – ужаснулся тот, ощущая, как хорошо знакомая своей непреодолимостью ведьминская сила подкашивает колени и впечатывает его задницу в жёсткий и не особо-то удобный старый деревянный инквизиторский прибамбас. – Разве ж я имею право... при вас-то...
— Сидеть! – рявкнула на него Святоша, сама забираясь на стол с ногами, и устраиваясь по-турецки, сверкая голыми коленками. – Это не просто кресло. Это детектор лжи, образца тысяча четыреста восемьдесят третьего года! Сидя в нём не соврёшь. Старик Томас не врал, да и ты не сможешь. Так что отвечай честно: пойдёшь ко мне в рабство?
Этого Павел не ожидал. На какое-то мгновение даже почувствовал, что язык его реально онемел от страха.
— Я... я вообще-то давно под ошейником... У госпожи милфы... - пробуровил он несусветную глупость. – Точнее у Пульхерии... Но деньги за меня...
— Знаю! – нервно расхохоталась Илона, всплеснув руками. – Всё знаю! Но ты, дурачок, подумай, что сделает с тобой милфа, если ты попытаешься удрать после того, как она заплатит за тебя пятихатку золотых пентаклей?! А ведь таких денег у неё сейчас нет, она собирается их где-то доставать, возможно в долг возьмёт у той же директрисы... И тут ты ей решишь преподнести такие шикарные убыточки!
Москвич недоумённо покачал головой.
— Я так думаю, что после уплаты калыма за твою задницу, она тебя не то что под ошейником будет держать, а золотое кольцо тебе в нос проденет, и станет тебя за него водить, как ручную обезьянку! Вот твоя ближайшая перспектива!
— А что же делать? – спросил Павел тихо. Так тихо, как только смог, помятуя о таинственном зеркале, находящемся в этой комнате, в котором он сам побывал пару раз в качестве соглядатая, и в которое, вероятнее всего, путь открыт не только ему.
— Ну не знаю... Думай... - внезапно равнодушным тоном ответила Святоша. И даже фальшиво зевнула, словно желая сказать «а если ты откажешься, они тебя зарэжут». Вот только слово «шутка» в конце не прозвучало.
— Я бы взяла тебя, конечно с собой на волю, если бы ты был моим рабом... - с этими словами она кокетливо протянула свои голые
Новый год!