Кристина, захлебываясь рыданиями и возбуждением, высунула язык и провела им по шершавой шкуре от носа до лба. Вкус соли, пыли и Милиной слюны ударил в голову. Черныш тяжело вздохнул, но не отстранился.
— Хорошая девочка, — похвалила Мила с ледяным одобрением.
Теперь она встала на колени сзади, прижалась к Кристине всей голой грудью, а руками обхватила её, одна рука впилась в Кристинину грудь, сжимая сосок до боли, а другая — потянула Кристинину руку вниз, к животу собаки, заставляя ладонь тереться о тёплую кожу под шерстью.
— Видишь? Он уже стоит. Чует самку. Чего же ты ждёшь? Возьми его. Сделай это. Это же твоя мечта, сука. Исполни её.
Её речь была грязной, рубленой, лишенной любых поэтических метафор. Только прямые, похабные команды. Кристина, ведомая её железной хваткой, делала то, о чём боялась думать. Её пальцы обхватили плотный, горячий член собаки. Мила тут же накрыла её руку своей, направляя движения, задавая похабный, животный ритм.
— Да, вот так, шлюха, — шипела она ей в ухо, сама при этом двигая бёдрами, трёясь голой промежностью о Кристинин зад. — Ты ему нравишься. Ты нам нравишься. Ты создана для этого. Чтобы её руки, твои руки и его хуй были одним целым.
Затем Мила оттянула Кристину назад, повалила на спину на пол и навалилась сверху, впиваясь зубами в её плечо, оставляя синяки. Черныш, возбуждённый, подошёл ближе, его мокрая морда тыкалась в их тела, в любую доступную кожу, смешивая запахи.
— Кончай, — приказала Мила, снова взяв руку Кристины и прижав её к ней же между ног. — Кончай, грязная сука, глядя на него. Чтобы он видел. Чтобы я видела. Чтобы ты запомнила, от чего тебя пустило.
Оргазм, когда он накатил, был невыносимым — физиологичным, животным, без капли наслаждения, только сокрушительная волна стыда и освобождения от него. Кристина крикнула, а Мила тут же заткнула ей рот своим ртом, жестко, почти кусая, вгоняя в неё свой язык.
Мила оторвалась, оставив Кристину в свинцовом забытьи, где боль, стыд и остатки винного угара сплелись в одно тяжёлое марево. Её пальцы впились в Кристинины бёдра, переворачивая и приподнимая её, как тряпичную куклу.
— Правильное положение, — её голос прозвучал отстранённо, будто она комментировала научный опыт. — Раком. Для принятия. Чтобы всё прошло как надо.
Сильным толчком она поставила Кристину на четвереньки, резко прогнув ей спину вниз, а таз — вверх. Пол под ладонями и коленями был холодным и липким. Мила одной рукой прижала её затылок к полу, лишая возможности видеть что-либо, кроме пылинок на линолеуме, а другой грубо развела её ноги ещё шире.
— Не сжимайся. Расслабься. Тебе же этого хочется. Твоя тугая, глупая дыра сама просится.
Кристина услышала тяжёлое, прерывистое дыхание Черныша прямо за собой. Пахло им — возбуждённым, животным. И потом, что-то твёрдое и невероятно горячее упёрлось ей между ягодиц, скользнув по коже, оставляя влажный след.
— Вот он, твой принц, — похабно фыркнула Мила. — Принимай.
Она не помогала проникновению. Она лишь удерживала Кристину в неподвижности, когда та, почувствовав грубый, пульсирующий натиск, инстинктивно попыталась сжаться и отползти. Боль была мгновенной и ослепительной — тупой, разрывающей, будто её раскалывали по живому. Кристина издала короткий, хриплый звук, но слёз не было. Было только шоковое, ледяное осознание происходящего. Внутри всё горело и рвалось.
— Дыши, дурёха, — щёлкнула Мила по её бедру. — Скоро пройдёт. Станет тепло.
И она была права. После нескольких мучительных секунд адской боли, сквозь неё начало пробиваться странное, глубокое тепло. Черныш, войдя до самого основания, замер на мгновение, и его
Нахимовцы