тело, прижатое к её ягодицам, казалось, излучало жар целой печки. А потом он начал двигаться. Толчки были мощными, грубыми, выбивающими дух. С каждым толчком боль отступала, сменяясь нарастающим, неприличным, густым чувством заполненности. Тело Кристины, преданное неделями извращённой дрессуры, начало подстраиваться, поддаваться, искать в этом грубом ритме точку опоры.
— Видишь? — Мила шлёпнула ладонью по её оголённому бедру, и звук был громким и похабным в тишине комнаты. Потом ещё раз. Шлепки совпадали с ритмичными толчками. — Тебе нравится. Твоя сучья плоть умнее твоей души. Она знает, где её место.
И Кристина, к своему собственному изумлению, чувствовала, что так оно и есть. Шок сменился оцепенением, а оцепенение — странным, животным принятием. Каждый толчок раскачивал её вперёд, её собственная слюна капала на пол. Внутри всё было перепахано, заполнено, и в этой полной утрате контроля рождалась новая, извращённая форма власти — власть инстинкта над разумом. Стыд не испарился, он превратился в топливо. В горле вырвался не крик, а низкий, хриплый стон, когда волна первого, чудовищного, нечеловеческого удовольствия накрыла её с головой. Это не было похоже на её прошлые оргазмы. Это было глубже, примитивнее, как землетрясение в самых основах её существа.
Черныш, почувствовав её внутреннюю судорожную пульсацию, зарычал и совершил последнюю серию глубоких, разлитых толчков. Кристина почувствовала, как внутри её, в самой глубине, что-то горячее и жидкое выплеснулось, заполняя растянутые пространства жгучим позором. А потом — он замер. Но не вышел. Она почувствовала болезненную, тугую пульсацию где-то внутри — «узел», удерживающий его, сковывающий их вместе.
— Так, — Мила одобрительно хлопнула её по заднице. — Связь. Печать. Подержит минут пятнадцать. Так и лежи. Привыкай к ощущению. К тому, что внутри тебя часть его. Что ты теперь — его.
Кристина лежала, не в силах пошевельнуться, скованная этим жгучим, пульсирующим узлом. Боль смешалась с теплом, отвращение — с каким-то тёмным, глубоким удовлетворением. Она была полна. В самом похабном смысле этого слова.
Мила присела рядом на корточки, наблюдая за её лицом.
— Никаких слёз. Хорошо. Значит, твоя суть наконец вылезла наружу. Осталось закрепить.
Когда пульсация внутри наконец утихла и Черныш, тяжело дыша, отстранился, оставив её пустой и липкой, Мила взяла Кристину за волосы и приподняла.
— Теперь очистка. Приведи в порядок своего повелителя. Сделай это как должно. С благодарностью.
Она развернула её на коленях к собаке. Черныш стоял, облизываясь, его член, обмазанный в её крови и их общих выделениях, был всё ещё влажным. Запах ударил в нос — резкий, интимный, окончательный.
— Лижи. Всё. Чтобы чисто было. Чтобы на вкус запомнила, из чего ты теперь сделана.
Кристина, движимая уже не страхом, а какой-то новой, покорной потребностью, наклонилась. Первое прикосновение языка к чувствительной, бугристой плоти заставило Черныша вздрогнуть и тихо заскулить. Она не останавливалась. Она вылизывала его медленно, методично, с сосредоточенностью новообращённой, совершающей обряд омовения. Вкус был горьким, солёным, металлическим — вкус её собственной боли и его семени. Она не глотала с отвращением. Она принимала, смешивала со слюной, чувствуя, как этот вкус становится частью её, меткой, впитывающейся через язык.
Мила наблюдала, скрестив руки на груди.
— Истинная сучка, — констатировала она без эмоций. — Не по названию. По сути. Утром поедем. Вика всё поймёт с первого взгляда. Ей такие и нужны — пустые сосуды, которые рады быть наполненными чем угодно. Кто научился получать кайф от цепи и поводка. Встань. Иди в душ. Только не смой всё до конца. Запах должен остаться. Как пломба.
Кристина поднялась на дрожащих ногах. Она шла в ванную, чувствуя, как по её внутренней стороне бедра стекает густая, тёплая жидкость.
Точка "Н"