— Всё, — сказала она, и её голос снова стал деловым. — Теперь ты чиста. Снаружи. Внутри — никогда. Спи. Завтра важный день.
Мила вышла, оставив дверь приоткрытой. Стоя в темноте комнаты, она поднесла пальцы к лицу и глубоко вдохнула запах Кристины, мыла и псины. На её лице не было триумфа. Была лишь усталость и странная, пустая тяжесть. Она создала совершенное тело для Вики, но теперь это пахло не победой, а пеплом.
2
Утро было серым и стерильным. Весь ночной кошмар — пот, вино, запах шерсти и грубые выкрики Милы — казался запертым в душной квартире, которую они покинули в полном молчании.
Кристина оделась механически. Она оделась в свои простые тёмные джинсы и закрытую толстовку. Движения давались с трудом: каждое перемещение отзывалось тупой, ноющей болью внизу живота и в бёдрах. Но самым странным было не это. Самым странным было то, как эта боль заставляла её пульс учащаться.
Пока Мила запирала дверь, Кристина бросила взгляд на Черныша. Пёс стоял в коридоре, спокойный и равнодушный, будто вчерашнего ритуала не существовало. Он просто смотрел на них своими глубокими глазами-колодцами. Кристина почувствовала, как к горлу подкатывает жар. Её тело предательски помнило тяжесть его лап на её плечах и то жгучее, разрывающее чувство заполненности. Она быстро отвернулась, боясь, что Мила заметит вспыхнувший на щеках румянец.
В машине пахло освежителем, и этот химический запах казался Кристине тошнотворным и фальшивым. Она привыкла к другому.
Мила вела машину уверенно, глядя только на дорогу. Она не пыталась заговорить, и в этом молчании была её высшая власть: она знала, что происходит внутри Кристины. Она знала, что каждое соприкосновение ткани с натёртой кожей, каждая встряска машины на ухабе напоминает Кристине о том, кем она стала несколько часов назад.
Кристина прижалась лбом к холодному стеклу. Внутри неё, глубоко внизу, всё ещё жило фантомное присутствие Черныша. Она чувствовала себя грязной, испорченной и в то же время... невероятно живой. Возбуждение поднималось тихой, тёмной волной, заставляя её сжимать колени под тканью джинсов. Ей хотелось коснуться себя, проверить, не осталось ли на ней следов его слюны или запаха, который Мила запретила смывать до конца.
Она мельком взглянула на своё отражение в боковом зеркале. Глаза казались огромными на бледном лице, а взгляд... взгляд был другим. В нём больше не было того испуганного блеска «красавицы из колледжа». Это был взгляд существа, которое узнало свою истинную цену и теперь смиренно ждало, когда его предъявят новому владельцу.
— Приехали, — коротко бросила Мила, сворачивая на грунтовку, ведущую к высокому забору питомника.
Кристина увидела вывеску «Валькирия». Сердце забилось о рёбра, как пойманная птица. Она не боялась Вики. Она боялась того, что эта женщина увидит её насквозь — увидит этот постыдный жар, этот «узел», который навсегда связал её с миром животных.
— Выходи, — скомандовала Мила, глуша мотор. — И помни: не пытайся казаться человеком. Она этого не любит.
Питомник назывался «Валькирия». Небольшой, ухоженный, с высоким забором. Воздух здесь был другим — чистым, с густым букетом запахов: свежего дерева, дезинфекции, мокрого асфальта и шерсти. Это было не просто место. Это был её мир.
Их встретила она.
Вика вышла из дома не сразу, дав им время прочувствовать территорию, осознать себя гостями — незваными и незначительными. Когда она появилась в дверях, Кристина замерла.
Она была высокой, на голову выше Милы, и в её фигуре не было ничего мужского. Это была мощная, почти монументальная женственность: широкие бёдра, узкая талия, линия тела, напоминающая античную амфору, созданную для того, чтобы нести что-то тяжёлое и важное. Грудь, которую не
Cнегурочка. Лето-осень. Окончание.