Она не пыталась её остановить. В зеркале она увидела своё лицо — бледное, с синяком на плече, с пустыми, тёмными глазами. В этих глазах не было ужаса. Была усталая, бездонная покорность. Пустота, которую наконец-то заполнили тем, для чего она и была предназначена. Она повернула кран и подставила под воду лицо и руки, но не между ног. Там оставалось тепло, липкость и странное, глубокое спокойствие. Она была готова. Она была своей.
Мила, оставшись в комнате, прислушалась. Шум воды не умолкал уже десять минут. Слишком долго. Она фыркнула, но внутри что-то ёкнуло — не жалость, а раздражение от слабости. Её проект не должен был развалиться на финишной прямой. Словно проверяя состояние инструмента, она решительно направилась в ванную.
В ванной было тесно и душно. Пар застилал зеркала. Кристина стояла под почти кипящими струями, привалившись лбом к холодному кафелю. Её спина была напряжена, плечи тряслись от беззвучных спазмов. Вода стекала по телу розоватыми ручейками, смывая следы случившегося, но не трогая то, что засело глубже.
— Что, зализываешь раны? — голос Милы прозвучал резко, но без обычной ледяной силы. Она подошла и выключила воду. — Слишком горячо. Тебе нужно успокоить воспаление, а не распаривать его.
Она накинула на Кристину жёсткое полотенце и в тусклом свете лампы разглядела всё детальнее: синяки на бёдрах, ссадины на коленях, глубокий след укуса на плече. И выражение лица — не боль, а пустота, уходящая в бесконечность. Внутри Милы снова что-то дрогнуло. Профессиональное раздражение мастера смешалось с тёмным отголоском собственного «первого раза».
— Идиотка, — прошипела она почти машинально. — Надо было смазать. Я забыла.
Она намочила губку под тёплой водой, намылила её нейтральной пеной. Её движения стали медленными, почти нежными, как при уходе за животным после тяжёлых родов. Она начала смывать грязь с бёдер и живота Кристины. В этом жесте не было похоти — только забота хозяина об израненном звере.
— Тебе больно? — тихо спросила Мила. Кристина только молча кивнула, вздрагивая при каждом прикосновении.
— Потерпи. Это цена за свободу, Крис. Теперь ты чиста от всего, что в тебя впихивали годами. От этих ожиданий, от необходимости быть «правильной». Ты — лучшее, что я когда-либо встречала. Мой шедевр.
Закончив, Мила неожиданно притянула Кристину к себе, прижав её обнажённую грудь к своей. Кристина замерла, а затем её руки медленно, неуверенно обвивают спину Милы. Это прикосновение было единственным, что удерживало её от падения в бездну.
— Вот видишь, — прошептала Мила ей в мокрые волосы. — Ты живая. И ты уже не можешь без этого. Без боли, без грязи... без меня.
Она отклонилась назад и грубо прижалась губами к её рту. Это был не поцелуй, а укус, передача тёмного знания. Мила вела себя как хищница, которая облизывает раны добычи, путая причину боли с её облегчением. Её рука скользнула под полотенце, вниз, туда, где кожа была самой горячей.
— А здесь? — её палец грубо провёл по воспалённой плоти. — Здесь ведь уже не болит? Здесь жжёт по-другому.
Кристина ахнула, выгибаясь. Боль сменилась острым, постыдным возбуждением. Её нервная система, перегруженная шоком, нашла единственный выход в этом грубом контакте.
— Да, — выдохнула Мила с мрачным торжеством. — Вот она, твоя сучья правда. Кончай. Кончай на моих руках, чтобы ты запомнила — кто довёл тебя до этого. Кто последний прикасался к тебе по-человечески. Только я. Всегда помни, что это я.
Оргазм накатил сокрушительно, вырвав из груди долгий, сдавленный стон. Кристина обвисла на Миле, полностью зависимая, выжженная дотла. Мила подержала её, чувствуя её дрожь, а потом бережно опустила на край
мои летние выходные