эту слабую, электрическую боль-наслаждение, и утыкался лицом в учебник, скрывая непроизвольную ухмылку.
Возбуждение после урока ГП не уходило всю неделю. Оно было фоновым гулом, как шум моря за окном нашей школы на утесе. Оно жило под кожей - тёплым, настойчивым пульсированием в низу живота, которое разгонялось от любого напоминания. От того, как Юки Онодэра на физре наклонялась, чтобы поднять мяч, и её тёмные кудри падали на плечи, а спортивные шорты натягивались на круглых, упругих ягодицах. От того, как Аяка, проходя мимо моей парты, «случайно» задела моё плечо локтем, и её взгляд, тягучий и тёплый, скользнул по мне сверху вниз. От одного только взгляда на Маоко, которая, решая уравнение у доски, на секунду задумалась и приложила кончик карандаша к своим чуть опухшим, розовым губам.
Моё тело стало предателем. Оно реагировало на всё. Каждый гормональный всплеск был ярче и острее, чем когда-либо. Я ловил себя на том, что в туалете, запершись в кабинке, просто стою, упираясь лбом в прохладную металлическую дверцу, и дышу, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца и подавить тупую, тягучую тяжесть между ног. Мысль о том, чтобы прикоснуться к себе здесь, в школьном туалете, казалась дикой, грязной... и невероятно возбуждающей. Я сжал кулаки и вышел, умывшись ледяной водой.
После школы, дома, в своей комнате, я не выдерживал. Дверь была заперта, шторы полуприкрыты, создавая мягкий, дремотный полумрак. Я падал на кровать, и моя рука сама тянулась вниз, под материал школьных брюк, которые я ещё не успел снять. Ладонь натыкалась на твёрдый, горячий бугор, уже полностью сформировавшийся и пульсирующий от нетерпения. Я застонав, закидывал голову на подушку.
До уроков по ГП мастурбация была быстрым, почти механическим актом для сброса напряжения. Теперь это было не так. Сейчас каждый образ, каждое воспоминание были топливом.
Я видел спину Маока - ту самую, которую ощущал на уроке. Гладкую, с тонкой, едва заметной линией позвоночника, уходящей под резинку трусиков. Я представил, как целую каждый позвонок, как она вздрагивает под моими губами.
Потом образ сменился. Это были руки Аяки. Ее длинные пальцы, которыми она поправляла галстук утром. Я представил, как эти пальцы, сильные и уверенные, обхватывают не галстук, а меня. Как её ногти, блестящие бесцветным лаком, слегка впиваются в кожу.
Дыхание участилось. Моя рука двигалась быстрее, ритмичнее, подстраиваясь под бешеный пульс в висках. Я вспомнил язык Маоко. Его влажную, шершавую текстуру, как он играл с моим, как она покусывала. Я представил, что это не её язык, а её... там. Влажное, тёплое, невероятно тугое место, о котором мы пока только читали в учебнике. Моё тело выгибалось дугой.
Затем, предательски, в голову ворвался образ груди Юки. Не той, что была в спортзале, а крупнее, обнажённой, с большими, тёмно-розовыми сосками. Я представил, как беру один в рот, а другой сжимаю в ладони, и она стонет, запрокидывая голову, и её рыжие кудри рассыпаются по подушке.
Это было слишком. Волна накатывала с такой сокрушительной силой, что я едва успел схватить со стола случайно валявшуюся тряпку для очков. Горячие, густые толчки вырывались из меня, пропитав ткань. Я лежал, тяжело дыша, в поту, глядя в потолок. Стыд и блаженство смешались в один коктейль. Это была не разрядка. Это была буря. И я понимал, что она повторится. Снова и снова.
В течение недели школа превратилась в поле для моих тайных, грязных игр. Каждая девочка стала объектом для мысленного изучения.
Теперь я обращал внимание на то, что раньше пролетало мельком. Например, ноги. На лестнице, когда все шли на обед, я смотрел снизу вверх. Ноги в белых гольфах и
cool САМКА (облом)