кольцо — место, где только что побывал её «тренажёр». Не было стыда. Было удовлетворение от функциональности. Всё работало. Всё реагировало. Всё было под контролем.
Я была миниатюрной, но в этой миниатюрности теперь не было детскости. Это была концентрированная, готовая к употреблению женственность. Я заставляла смотреть на себя сверху вниз, но в этой уязвимости была моя сила: я знала, что могу полностью, без остатка, исчезнуть в чьих-то руках, став для них всем — и болью, и наслаждением, и тишиной. Я была драгоценной, игрушечной и в то же время — смертельно серьёзной.
Покрасовавшись ещё мгновение, я вымыла дилдо под струёй тёплой воды, вытерла насухо. Он был почти священным артефактом — проводником в новое состояние.
Я вышла из ванной такой же голой, приоткрыв дверь без звука. В темноте прошла, как тень, мимо дивана, где храпела мама. Её сон был тяжёлым, беспомощным. Мой — наоборот. Я несла в руках доказательство своей бодрствующей, работающей воли.
Дилдо вернулся в свою коробку от модема. Картон на сгибах был уже мягким, потёртым от постоянного открывания. Ларчик для самого важного инструмента. Надела только майку и трусики — на кожу после душа. Легла в кровать. Тело пело тихую, уставшую песню удовлетворения. Завтра школа. И секция.
Акробатика была моей единственной отдушиной, не связанной с ним. Но и там всё сводилось к телу. К контролю. К преодолению боли. К красивой, отточенной форме.
Спортзал после тренировки — это особое место. Пустое, эхом отзывающееся на каждый шорох, пахнущее пылью, деревом и старыми матами. Все уже разошлись, торопясь на ужин и уроки. Я осталась. Сказала тренеру, что отработаю сложную связку на бревне.
Невысокое, но коварное бревно. Нужно было сделать серию поворотов и прыжок с поворотом на 180 градусов с приземлением в шпагат. Элемент болезненный, упирается все давление в самое уязвимое место. Идеальная проверка.
Я разбежалась, оттолкнулась, сделала первый поворот. Тело, ещё мягкое и расслабленное после вчерашнего «ритуала» в ванной, слушалось плохо. Мышцы были ватными. Второй поворот пошёл криво. Вместо того чтобы поймать равновесие, я почувствовала, как меня сносит с узкой плоскости бревна.
«Ай! Ой-ой-ой-ой!»
Не крик, а серия коротких, испуганных выдохов вырвалась из меня, пока я кувыркалась в воздухе. Это не было падением на мягкие маты. Я всей своей массой, с размаху, рухнула пахом прямо на жесткий, обитый кожей край того самого бревна.
Удар был оглушительно-немым. Воздух вышел из легких со свистом. Не сразу почувствовалась боль — сначала было шоковое онемение, а потом...
«А-а-а-а...» — долгий, низкий стон, больше похожий на мычание, выкатился сам собой. Боль пришла волной — тупой, разрывающей, глубокой. Не как от резинового дилдо. Это было как будто внутри что-то треснуло. Не кость, а что-то важное и хрупкое. Я скрутилась калачиком прямо на матах, обхватив себя за живот, зажав зубами нижнюю губу. Слёзы брызнули из глаз сами, против моей воли. Я каталась по мату, пытаясь найти положение, в котором не будет так невыносимо.
«Господи... ох... мамочки...» — шептала я вполголоса, задыхаясь. Это были не слова, а чистая физиология, звуки, которыми тело реагировало на насилие.
Через несколько минут острая боль сменилась густой, пульсирующей ноющей. Я раскусила губу — во рту был вкус крови. Медленно, как старуха, я разжала руки и посмотрела вниз. Темно-синие спортивные шорты в паху стали мокрыми и тёмными. Не от пота. Я дотронулась — пальцы встретили липкую, тёплую влагу. Поднесла к свету. Алая. Яркая, живая кровь, которой не должно было быть.
И тут, сквозь слезы и спазмы, пришло не чувство ужаса, а странное, ледяное прозрение. Оно не заглушило боль, а встроило её в знакомую схему.
Готика. Магия жизни. Глава 9