Я забыла думать. Существовало только это: ритм, глубина, нарастающее давление там внутри, которое уже не было просто приятным, оно было всепоглощающим, как падение в тёплый омут. Я кусала подушку, чтобы заглушить стоны, которые рвались наружу сами. Мой живот вздрагивал, спина выгибалась.
Оргазм накатил не обвалом, а взрывом. Всё внутри сжалось в одну точку невероятной, ослепляющей интенсивности, а потом разорвалось на миллион тёплых осколков, которые разнеслись под кожу. Я задрожала, как в лихорадке, и обмякла, беспомощно выпуская из рук дилдо. В ушах звенело, сердце колотилось где-то в висках. На лице были слёзы — от пережитого, от сбитого дыхания, от непонимания.
Я лежала, и придя в себя, чувствовала тяжёлую, приятную истину во всём теле. Это было лучше, чем с Лерой. В тысячу раз. Но вместе с удовлетворением приползло холодное, ясное осознание.
Когда я подняла дилдо, свет фонаря упал на него. На прозрачной резине, смешавшись со слизью, были мазки крови. Я смотрела на них без паники. Кровь. Факт. Доказательство серьёзности работы. Мне даже не было больно сейчас — только приятная, глубокая усталость там, внизу. Я посмотрела на маленькое ржавое пятнышко на простыне. Мама не должна увидеть. Мысль была практичной.
Я вытерла дилдо. Руки больше не дрожали. Я чувствовала себя... наполненной. И пустой одновременно. Удовольствие уходило, оставляя после себя странную, ледяную ясность.
В голове, поверх остаточного тепла, сложилась новая, совершенная формула:
«Боль можно перетерпеть. А за ней будет это. Значит, система работает. Значит, я на правильном пути. Если я могу получать это от куска резины... то от настоящего будет в тысячу раз сильнее.»
Я убрала «инструмент» в коробку. Лёгкая ноющая боль напоминала о только что пережитом пике. Я не чувствовала себя грязной. Я чувствовала себя подготовленной. Я прошла важный тест и получила высший балл: своё же собственное тело, сдавшееся и выдавшее ей награду.
Перед сном я лежала, прижимая к животу нагретые одеялом колени. На губах блуждала чужая, незнакомая улыбка. Не от счастья. От понимания.
Я могу. Я точно могу. И мне даже понравится. А раз понравится — значит, я делаю всё правильно. Значит, я идеальная для этого.
И последняя мысль перед сном была уже не о резине, а о нём. О его руках. О том, каким будет его лицо. И от этой мысли по спине пробежали уже знакомые, тёплые мурашки.
Два года.
Игрушка Леры стала не развлечением, а инструментом. Чётким, почти сакральным. Когда папа был в рейсе, я запиралась в ванной. Тесное, кафельное пространство, пахнущее сыростью и гелем для душа, было моей лабораторией. Места было мало — только встать, повернуться, прижаться к холодной стене. Идеально. Ничего лишнего.
Сегодня, после очередной долгой, выверенной сессии, закончившейся глубоким, трясущим анальным оргазмом, я стояла перед зеркалом, опираясь о раковину. Дышала часто, на стекле запотело пятно от моего дыхания.
Я смотрела на себя. Взгляд скользил вниз, оценивающе, как папин взгляд на отполированном кузове машины.
Тонкая шея. Казалась хрупкой, но я знала — она гнётся, но не ломается. Уже оформленная грудь, аккуратно помещавшаяся в ладонь — не для нежности, а для того, чтобы её можно было полностью захватить, почувствовать вес. Безупречный живот — плоский, матовый, ведущий вниз, к опасному изгибу талии. А потом — бёдра. Округлые, сильные, не детские уже. Между ними — лобок с тёмным мягким пушком, а ниже... розоватый, влажный разрез, который теперь знал свою работу наизусть.
Я повернулась спиной, бросая через плечо взгляд на свою идеально подтянутую попу в отражении. Акробатика сделала её твёрдой, как спелое яблоко. Я сдвинула ягодицу, увидев в зеркале приоткрытое, чуть покрасневшее анальное
Сашка