есть, спать да ждать, когда стемнеет, чтобы выйти во двор хотя бы на пять минут под звёздами, молодое тело взбунтовалось. Гормоны кипели круглые сутки! Утром просыпался уже с этим тяжёлым, пульсирующим напряжением. Днём оно не отпускало — сидел, обхватив колени, и пытался думать о чём угодно: о войне, о матери, о будущем, которого не было. Но тело помнило своё. Ночью, когда мать засыпала, он сбрасывал напряжение руками: быстро, механически, в темноте, кусая губы, чтобы не издать ни звука. Но это было не то. Совсем не то... Ему хотелось пахнущего, тёплого тела. Ответного дрожания девичьих губ, под его губами... Мягкости женского естества, которое раскрывается навстречу, сдавленных криков, которые не от боли, а от переполняющего наслаждения... Благодарного обожания в ответном взгляде, когда она смотрит на тебя, снизу вверх... глаза блестят, и в них нет ни осуждения, ни жалости, только «ещё»!
Ему хотелось живую женщину. Настоящую. С запахом волос, с теплом кожи, с дыханием у самого уха. С руками, которые обнимают тебя не по-матерински, а жадно, собственнически. Алина приходила в его воспоминания, чаще всего. Он представлял её здесь, как она тихо смеётся когда он раздевает её снова, запрокидывает голову и шепчет: «Тише… мама услышит…». От этих видений, становилось только хуже. Он обильно кончал, сворачивался калачиком, зажимал руками голову от жалости к себе и своему положению. И каждый день эта жажда становилась острее, злее, невыносимее.
Ему казалось, что мать замечает в каком он состоянии. Наверняка попались ей на глаза измазанные платки, неистовая эрекция по утрам... Она отводила взгляд, тушевалась. Иногда садилась рядом, гладила по волосам, говорила что-то успокаивающее — «всё наладится, сынок, потерпи ещё чуть-чуть»... а он только кивал, стискивая зубы. Потому что в эти минуты её близость, запах мыла, тепло руки... казалась одновременно спасением и пыткой. Она была единственным живым человеком в его мире. Женщиной! И именно поэтому он ненавидел себя ещё сильнее.
Артём целыми днями просиживал в полумраке комнаты — свет включать боялся, шторы были плотно задернуты. Днём он почти не вставал с дивана и слушал, как за стеной, жизнь идёт своим чередом: машины, голоса соседей, детский смех из двора. Всё это казалось ему далёким, чужим, как кино за стеклом экрана. Однажды утром, провожая мать на работу в школу, он вдруг остановил её в коридоре. Голос его был тихим, почти виноватым:
— Мам… купи мне, пожалуйста, каких-нибудь журналов. Елена Викторовна обернулась, поправляя сумку на плече.
— Каких?
Артём покраснел до ушей, уставился в пол.
— Ну… этих… на базаре… с женщинами голыми.
Она замерла. Глаза расширились.
— Ой… — выдохнула она, прижав ладонь ко рту. — Да как же я такое куплю?!
Он пожал плечами, не поднимая глаз.
— Не знаю… Попробуй, как нибудь, а?
Елена кивнула машинально.
— Ладно… Попробую.
Она вышла, а мысль, простая и внезапная, как удар, пронзила её насквозь: «Он же мужчина. Ему хочется того же, что и всем другим мужикам». Она всю жизнь видела в нём мальчика: худого, тихого, нуждающегося в её защите. А он вырос. У него есть тело, желания, потребности. Она совсем забыла об этом, вытеснила, считая его всё тем же ребёнком. От осознания стало жарко и стыдно одновременно. Весь день в школе она думала только об этом, урок вела на автомате, объясняла рассеянно. Мысль жгла: «Он там один, взаперти, без девушки, без ничего… А я даже не подумала». После уроков она пошла на базар. Нашла нужный киоск, не крашенный, с замызганным стеклом. Продавец, пожилой мужчина с жёлтыми от табака пальцами, ухмыльнулся понимающе.
Точка "Н"