эластичного шелка. Изумрудный оттенок превратил её глаза в два глубоких омута, а крой не оставлял места для фантазий. Платье облегало её фигуру как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб — от хрупких плеч до крутого разворота бедер. При каждом её вдохе на тонкой ткани отчетливо прорисовывались её соски-бусинки, которые, вопреки утренней неге, теперь торчали дерзко и вызывающе. Под коротким подолом при каждом шаге угадывались стройные ноги, а отсутствие белья выдавала характерная свобода движений и то, как ткань плавно обрисовывала её живот.
— Боже, Алиса... — Аня первой нарушила тишину, подходя к ней и бесцеремонно оглядывая с ног до головы. — Ты выглядишь слишком... правильно. Это даже пугает. Посмотри на эти губы — идеальная работа. Ты словно сошла с обложки, но мы-то знаем, какой чертенок прячется за этим фасадом.
Мы расположились вокруг небольшого кухонного стола. Аромат свежесваренного эспрессо смешивался с тонкими нотками «Molecule» от Марины. Алиса присела на высокий стул, и платье тут же предательски задралось, обнажая её бедра почти до самой паховой складки. Она не поспешила его одернуть — лишь слегка скрестила ноги, заставляя Костю, сидевшего напротив, буквально впиться взглядом в эту полоску светлой кожи.
— Знаешь, Саш, — начала Марина, медленно помешивая сахар в крохотной чашке, — мы сегодня по дороге обсуждали, как быстро Алиса «восстановилась». Глядя на неё сейчас, трудно поверить, что на даче она могла часами принимать нас всех одновременно. Помнишь ту ночь на террасе? Когда она была в наручниках, а её промежность была настолько рыхлой и яркой от тех гелей, что она не могла сомкнуть ног?
Алиса слушала, и я видел, как по её ключицам начал разливаться нежный румянец. Психологически она проходила через стадию «сладкого унижения» — когда о твоих самых интимных моментах говорят открыто, как о технической характеристике. Её пухлые, увеличенные губы чуть приоткрылись, и она сделала глоток кофе, глядя на Марину поверх края чашки.
— Я помню каждое мгновение, — тихо произнесла Алиса, и в её голосе не было стыда, только густая, как патока, чувственность. — Помню, как Костя заходил в меня сзади, пока я не могла даже пошевелиться... Это было чувство абсолютного отсутствия границ. Сейчас, когда всё «пришло в норму», мне иногда не хватает того ощущения... бездонности.
Костя поставил чашку на стол с глухим стуком. Его взгляд потемнел. — Ты была шедевром, Алиса. Но сейчас ты — загадка. Ты выглядишь как невинная девочка, но мы все помним вкус твоего экстаза. Мне чертовски интересно, насколько твои «нормальные» мышцы стали жадными после того опыта.
Аня хитро улыбнулась, положив руку на плечо Алисы. — Она стала другой, Кость. Она стала осознанной. Раньше мы её ломали, а теперь она сама ищет ту грань, где заканчивается личность и начинается чистая, дикая плоть.
Алиса посмотрела на меня. В этом взгляде была безмолвная просьба. Она была готова сорвать с себя этот изумрудный шелк, готова доказать им, что её нынешняя утонченность — это лишь новая, более изысканная форма той же всепоглощающей страсти.
— Саш... — её голос дрогнул. — Мы ведь можем вспомнить? Я хочу... я хочу снова почувствовать себя вашим общим достоянием. Но только если ты позволишь.
Я почувствовал, как напряжение в комнате достигло предела. Все взгляды скрестились на мне. Алиса ждала вердикта своего Хозяина, а гости замерли в предвкушении начала новой главы своего общего порока.
На кухне воцарилась такая тишина, что стал слышен едва уловимый гул электричества в стенах. Алиса замерла, её пальцы, обхватившие чашку с кофе, чуть побелели в костяшках. Она смотрела на меня своими огромными изумрудными глазами, и в
избалованный мальчик