Тошнотворная скука поднималась из нутра, как теплая, неприятная газировка. Музыка звучала тупо. Смех девочек визжал. Мальчишки-одноклассники косили под крутых, дрыгаясь под бит и перебрасываясь шаблонными шутками. Я стояла у окна, словно за стеклом аквариума, наблюдая за этим жалким спектаклем. Я была вне его. И уже ненавидела себя за то, что пришла.
Их трое. Вошли неспешно, оглядывая территорию. Не наши. Старше на три-четыре года — вечность в семнадцать. Один высокий, спортивный, с открытой улыбкой. Второй в очках, с умным, оценивающим взглядом. Третий, средний, тихий, но с бутылкой янтарного алкоголя. Все смотрели на них. И я.
Острая мысль пронзила: "Вот они. Настоящие. Не картонные". Скука испарилась, сменившись фокусом. Отпила сладкую газировку — сахар ударил в кровь. И пошла к ним. "Зачем? — шепнул разум. Но тело тянет, как магнитом. Не подойду — импульс не уймёт".
— Места заняты? — мой голос перекрыл бит, нарочито громкий.
Высокий обернулся, улыбнулся. Очкарик медленно поднял взгляд. Тихий посторонился.
— Свободная страна, — сказал Высокий.
— Сомневаюсь, — парировала я, пристраиваясь на подоконник. — Но проверим.
Я влилась в круг. Шутила. Парировала их свысока вопросы. Смотрела в глаза, не отводя. Ловила тот взгляд. От Высокого — скользил по шее, губам, изгибу бедра в джинсах. Взгляд мужчины, мысленно раздевающий. Очкарик смотрел иначе: разбирал на детали, изучал реакции.
Странно: не оскорбляло. Возбуждало. Не они, а внимание — мощное, концентрированное. Под увеличительным стеклом жгло. Каждый смех на мою шутку, каждый брошенный взгляд — капля бензина в огонь. "Они хотят меня. Видят. Хотят". Осознание пьянило сильнее коктейля. "Но зачем? — кольнуло сомнение. — Ради этого? Чтобы потом остаться пустой?"
Мир поплыл. Голова отяжелела, звуки слились в кашу. Не кайф — тошнотворная беспомощность. Паника пронзила холодом. "Сейчас вырвет. Или упаду. Все увидят".
— Я... мне надо домой, — голос прозвучал чужим.
— В таком виде одной? — сказал Высокий, кладя руку на плечо. Под тяжестью качнулась. — До угла не дойдешь. Проводим.
Очкарик кивнул, допивая напиток.
Не сопротивлялась. Страх унижения здесь перевешивал тревогу. Вели под руки, как хрупкую добычу. Ночной воздух усилил кружение. В лифте пахло сыростью, металлом. Высокий прислонился всем весом.
— Расслабься, — прошептал в ухо, дыхание обожгло. — Всё будет офигенно.
Очкарик стоял сзади, наблюдая. Взгляд — холодный, научный интерес. Дверь подъезда захлопнулась, отрезая связь с тусовкой. Поняла: ошибка. Но тело, разбуженное их взглядами, требовало. Страх и возбуждение сплелись в колючий ком. "Остановись, — шептал разум. Но жажда сильнее. Всегда сильнее".
Сначала вела, потом — ведомая. Свернули во дворы, к гаражам — далеко от домов, в желтом свете фонарей. По пути болтала, шутила, они смеялись. Адреналин пел гимн неуязвимости. "Ложь, — подумала. Это падение".
Остановились.
— Думаю, хватит, — сказал Тихий. Окружены ржавыми стенами. Воздух — моча, кал, сырость. Место для прямых, грязных дел.
Высокий сзади схватил талию, потянул футболку вверх. Не сопротивлялась, подняла руки — воздух коснулся живота. Пальцы расстегнули лифчик. Тихий прильнул к губам, поцелуй жадный, требовательный.
Краем глаза: Очкарик снял штаны. Его член — бледный в свете. Вместо отвращения — рывок навстречу. Любопытство ярче страха. "Не любопытство, — поправила мысленно. Зависимость. Наркотик — знаешь, отравит, но берешь дозу".
Понимала, чего хотят. И, черт, хотела того же. Не их — огонь от взглядов. Доказать: не боюсь, часть этого тёмного праздника. "Доказать? Себе? — кольнуло. Или заглушить тоску внутри?"
Высокий водил шершавой ладонью — мурашки от предвкушения. Рука добралась к поясу, расстегнула, засунулась в трусики. Вскрикнула — не протест, удивление готовности. Пальцы нашли влажное тепло — честный ответ.
— Посмотрите, вся мокрая, — сказал Высокий похвально. Тело вызвало реакцию. Невероятно. "Или
Пляжное изнасилование (Курортное приключение)