Лежал на спине, ровно дышал, рука закинута за голову в той небрежной позе, в какой спят. Сквозь прикрытые ресницы я видел полоску света из коридора и её силуэт, крадущийся к своей кровати.
Запах ударил в ноздри раньше, чем она переступила порог. Не её духи и не запах вечеринки. Грязь. Пот. Мужской пот. Не одного. Смесь тел, дешёвого алкоголя и чего-то тёплого, солёного, животного — запах секса. Группового. Он въелся в её кожу, в волосы, в ткань одежды. Она была пропитана им насквозь, как прокуренная комната.
Мои руки, лежащие на одеяле, не дрогнули. Но внутри всё сжалось. Это был не ревность. Это был вызов.
Вспомнил Лену. Её испуганные глаза, её отшатывание, её шёпот: «Это... не войдёт». Тогда я сжал кулаки, загнал ярость и боль внутрь, превратил в топливо для самоконтроля. С тех пор — только тишина, только власть над собой. Потому что иначе — вакуум, в котором я тонул.
А сестра... Она была границей. Запретной чертой. Но в её смехе, в её взглядах, скользящих по мне иногда дольше, чем нужно, я улавливал тот же голод. Тот же разрыв. Только свою жажду она глушила в чужих подъездах, а я — в железной дисциплине. Она искала, чтобы забыться, я — чтобы обрести абсолютный контроль.
Она легла. Кровать тихо скрипнула. Я слышал её прерывистое, неглубокое дыхание. Она не спала. Она лежала и смотрела в потолок, чувствуя ту же пустоту, что и я после провала. Только её пустота была липкой и вонючей, а моя — чистой и холодной.
«Она разрушает себя, — думал я, не шевелясь. — Ищет на дне то, что я пытаюсь найти на вершине контроля. Но дно — иллюзия. Оно проваливается всё глубже».
Запах её позора висел в темноте нашей комнаты, как приговор нам обоим. Он говорил: твой порядок — ложь. Её хаос — тупик.
Я лежал и чувствовал, как холодная решимость, острее любой ярости, прорастает сквозь лёд внутри. Она метит территорию своим падением. Скоро это изменится. Я не позволю ей разваливаться на куски в чужих руках.
Если уж падать — то только в мои. Если искать пределы — то с моим размером. Если погружаться во тьму — то вместе.
***
Как-то на ужасно скучном уроке музыки, в самом начале, когда учительница завела свою шарманку про Глинку, меня накрыло волной этого нового, томительного чувства. Не раздумывая, я подняла руку.
— Можно выйти? В медпункт, — сказала я слабым голосом, изобразив лицо страдалицы.
Мне кивнули.
Выйдя в пустой коридор, я не повернула к кабинету, в который отпросилась. Ноги сами понесли меня вниз, в конец длинного корпуса, к той самой пристройке со спортзалом. Рядом с ним был мужской туалет. Легендарное место. Самый вонючий, самый дальний, самый «их» туалет. Туда ходили не по нужде. Туда ходили курить, делить деньги, «разбираться» с кем-то или просто тупить, сбежав с урока. Там обитали парни старше — как раз те, с кем я частенько перекидывалась словами у входа в школу и иногда тусила после.
Подходя, я уже чувствовала его запах — едкую смесь хлорки, сырости, табачного дыма и чего-то кислого, чисто мужского. Вонь ударила в нос, и на миг меня скрутило отвращением. "Зачем я здесь? Опять? — мелькнула мысль, острая, как игла. — Но тело уже зудит, требует. Если не почесать, сойду с ума." Сердце колотилось где-то в горле, не от страха, а от этого проклятого, неуправляемого азарта, который гнал меня вперёд, несмотря на то, что внутри всё кричало: "Остановись, дура".
Я толкнула дверь. Внутри, у раковины, как раз заканчивался «разговор». Слабенький парнишка из десятого,
Первый момент