стал первым, кто вошёл в меня сзади не туда, куда все. Было очень больно — острая, разрывающая боль. Я вскрикнула, вцепившись в простыню в полуразрушенной будке, но слез не было. Было странное, леденящее осознание: вот он, новый рубеж. И даже в этой боли я ловила крохи какого-то извращённого удовольствия — от того, что могу это выдержать, от его абсолютной, безжалостной уверенности. "Удовольствие? — шепнул голос после, когда он ушёл. — Или мазохизм? Я разрушаю себя, а пожирающий импульс только растёт."
Время шло, на улице холодало. Моя репутация «Машки, которая не откажет» уже не была тайной за семью печатями. Она расползлась среди того самого «особого» круга, а оттуда — и дальше. Теперь, шагая по школьному коридору, я могла почувствовать на своей заднице или груди чужую, бесцеремонную ладонь. Какой-нибудь парень с наглым взглядом мог просто взять меня за локоть на перемене: «Пошли». И мы шли в мужской туалет, запирались в кабинке, и он делал со мной что хотел — в рот, в киску, куда ему было угодно. Мне это нравилось. Нравилось эта моментальность, эта простота, эта власть их желания, которое я могла включать одним только своим присутствием. "Нравилось? — спрашивала я себя, глядя в зеркало после. — Или ненавидела? Шепот за спиной, отведённые глаза подруг, страх, что мама узнает... Это не власть. Это падение в бездну."
Но телу было мало. Оно, обожжённое этой чередой прикосновений, жаждало не просто актов, а насыщения. Оно хотело не просто члена, а того, чтобы его заполнили до предела, чтобы это тепло внутри стало постоянным, чтобы кто-то забрал этот нестерпимый, вечный зуд и наконец-то утолил его. Я ловила себя на том, что даже в самый разгар, когда кто-то из них двигался во мне, мои мысли улетали за стены школы, за пределы гаражей. Они возвращались в нашу маленькую комнату. К узкому проходу между кроватями. К нему.
Потому что все эти Макс, Толя и Женёк давали лишь временное облегчение. Они были как фастфуд — быстро, остро, но не питательно. А мой голод был глубинным, экзистенциальным. И я начинала смутно понимать, что накормить его может только то, что уже является частью меня. То, что живёт в одном со мной воздухе, дышит в двух шагах и смотрит на меня тем тяжёлым, невыносимым взглядом, в котором я уже научилась читать не только раздражение, но и вопрос. Всепоглощающий, опасный вопрос. "Но, если поддамся, — думала я, лёжа одна ночью, — это сломает нас обоих. Или спасёт? Этот голод — болезнь, и он ведёт меня прямо к нему."
***
Она пропала на весь день. С утра до глубоких сумерек. Школа? Смешно. Я знал её новые маршруты. Гаражи, парки, подъезды. Я слышал обрывки её разговоров по телефону, сквозь стену — хриплый смех, короткие, ничего не значащие слова. Видел следы. Не просто синяки на бёдрах, когда она неосторожно переодевалась — а новые, странные отметины. Следы грубых пальцев, может, даже зубов. И запах. Всегда разный, но всегда мужской. Смесь табака, дешёвого пива, пота разных тел и этой едкой, тёплой сладости — запах секса. Он въелся в неё, как смола.
«Сколько их уже? — думал я, сидя в пустой, тихой комнате. — И зачем? Чтобы окончательно стереть себя в порошок?»
Моя собственная патология, тихая и взрывная, жрала меня изнутри. Большой. Слишком. Слово «монстр» эхом отдавалось в черепе после каждого провала. Вспомнил Аню. Она была не робкой девочкой. Опытной. Но и она сдалась, оттолкнула меня со страхом и отвращением: «Не могу. Ты ненормальный. Это не для людей».
Четыре дня удовольствия