Её слова вбили последний гвоздь. С тех пор только обсессия. Контроль над каждым мускулом, каждой мыслью. И фантазии. Не о любви, а о полной, абсолютной подчинённости. О женщине, которая не сбежит. Которая примет всё. Которая захочет принять всё.
Вчерашнее свидание — очередной фарс. Она была старше, уверенная, с формами, которые на миг напомнили её, сестру. Когда я вошёл, она кончила мощно, неистово, тело содрогнулось в конвульсии. И обмякла. Глаза закатились — сознание просто отключилось, не выдержав перегрузки. Я замер, тело требовало разрядки, но её хватило только на это. Снова "передозировал". Одевался в тишине, чувствуя себя не любовником, а сломанным механизмом. Ушёл, не дожидаясь, пока она очнётся.
Дома услышал смех на кухне — сестрёнка возилась с ужином, уронила ложку, выругалась и рассмеялась. Вышла в моей футболке, висевшей на ней как платье, сквозь ткань проступал твёрдый сосок. "Кушать будешь?" — спросила с азартом в глазах. "И чего футболку напялила мою?" — буркнул я, стараясь не смотреть. "А мне эта понравилась. Хочешь, свои тебе отдам?" — подколола она, крутанулась на пятках и скрылась. Её дерзость резала по нервам, но и притягивала — в ней не было испуга, только вызов.
И её разрушение — сестры — било в меня, как тяжёлые, грязные волны. Каждый её поздний приход, каждый новый оттенок чужого запаха на её коже был криком: «Смотри! Я ищу того, кто сможет меня окончательно сломать!» Она искала боли, чтобы заглушить свою пустоту. Так же, как я искал абсолютного контроля, чтобы доказать себе, что я всё ещё мужчина, а не урод.
Сегодня она вернулась на рассвете, еле передвигая ноги. Шаркающая походка, сгорбленные плечи. Запах, который с ней вошёл, был особенным — резче, насыщеннее. Пот, что-то металлическое... кровь? И под этим — запах растянутой, травмированной плоти. Мысль ударила, холодная и точная. Они уже не просто использовали её. Они экспериментировали. Ломали последние внутренние границы.
Услышал, как она крадётся в ванную. Рёв воды — яростный, будто она хотела содрать с себя кожу. Грохот, чтобы заглушить всё. Потом тишина, пугающая. Шаги по коридору, скрип её кровати. Она легла, повернувшись к стене, дыхание неровное.
Я сжал челюсти до хруста. Они обращались с ней как с вещью. Как с одноразовой игрушкой. В ярости, чёрной и беззвучной, рождалось леденящее понимание: Но только я имею на неё право. Не как на вещь. Как на... миссию. Как на единственный шанс.
«Она выдержит ли мой размер? — пронеслось в голове, и член болезненно напрягся, будто в ответ на вызов. — Или сломается, как все те? Но она же... она уже не ломается. Она гнётся. Принимает. Готовится».
Желание, которое поднималось во мне, не имело ничего общего с нежностью или страстью. Это была жажда власти. Взять. Подчинить не только тело, но и эту дикую, саморазрушительную волю. Заполнить её пустоту собой — полностью, до отказа, до боли, до слёз, до того момента, пока в её глазах не погаснет последняя искра чужого желания и не останется только моё отражение. Чтобы её голод и мой наконец встретились и уничтожили друг друга в одном катаклизме.
Но тут же, как холодный нож, — вина. «Она же сестра. Это неправильно. Это грязь». Но её спина, исчерченная чужими пальцами, её запах, её пустой взгляд — всё кричало, что та грязь, в которой она купается, в тысячу раз хуже. Её голод ведёт её в пропасть. Мой голод... мой голод мог бы стать для неё якорем. Жестоким, чудовищным, но единственным.
Скоро. Если она сама не остановится (а она не остановится), мне придётся взять контроль. Не
Эльфийка в постели