не было комнат и гостиной, лишь большая общая спальня с койками и тумбочками. У Гермионы было немного больше. - своя личная комната.
Здесь стоял простой стол, заваленный книгами и свитками (по сексуальному воспитанию, анатомии, истории, новым законам), узкая кровать, маленький камин и — роскошь, которую она постепенно приобрела за годы «примерного поведения» — книжная полка с несколькими томами, не связанными с ее работой. Старые учебники по чарам, трактаты по трансфигурации, «Теория магического ядра» Эдгара Стоуна, математика, физика, несколько романов... Прикосновение к этим переплетам было единственной радостью в ее жизни.
Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Только здесь, в одиночестве, ее лицо исказила гримаса беззвучной боли. Она провела рукой по лицу, затем медленно расстегнула мантию, сбросила ее. Подошла к зеркалу. У нее нет ночной рубашки, нет халата. Ей это запрещено контрактом. Единственный выбор — быть в мантии или голой. В своей комнате, если не было слишком холодно, она предпочитала быть голой.
И теперь, стоя обнажённой перед старым зеркалом, она вглядывалась в своё отражение, как в результат двадцатилетнего эксперимента. И этот результат был по-своему совершенен. По контракту она обязана была хорошо следить за собой, делать упражнения, поддерживать себя в форме. Её тело в тридцать восемь лет сохранилось привлекательным, желанным, удобным. Грудь, размера D, всё ещё была полной и упругой, не отвисшей, будто время для неё замерло. Ареолы, чуть более тёмные, чем в юности, казались аккуратными монетами на белой коже, соски от прохлады комнаты стояли твёрдыми горошинами. Талия, которую так подчёркивала мантия, была действительно тонкой, особенно по сравнению с округлыми, плавными линиями её бёдер. Эти бедра переходили в выраженные, округлые ягодицы — упругие, с лёгким, соблазнительным покачиванием при каждом шаге, которые так удобно было притягивать к себе в пылу грубого акта. Клеймо на правой ягодице, герб Хогвартса, лишь подчёркивало гладкость и форму. Длинные ноги, от точеных лодыжек до стройных бёдер, казались бесконечными. Лобок был полностью проэпилирован, обнажая кожу, на которой чёрной, изящной вязью была выведена татуировка «Грязнокровка». Она знала, что эта татуировка не просто метка. Она была источником лёгкого, но постоянного фонового возбуждения, магическим стимулятором, и стерилизатором, навсегда закрывшим её лоно от жизни.
Лицо. Оно всё ещё было красивым. Карие глаза, некогда полные огня и любопытства, теперь смотрели с безразличием и пустотой, но были обрамлены густыми, длинными ресницами. Высокие скулы, прямой нос, полные губы, чуть припухшие. Лишь тонкие морщинки в уголках глаз и едва заметные линии у рта выдавали её возраст. Она выглядела моложе своих лет. Контракт требовал, чтобы она поддерживала себя в форме. Магия в этом помогала. Она должна быть приятной для глаз. Её привлекательность была частью её служебных обязанностей, инструментом педагогики.
Чувства, которые бушевали в ней при этом осмотре, были сложны и противоречивы. Горькое, ядовитое удовлетворение от того, что её тело всё ещё красиво. И одновременно — глубокая, всепоглощающая ненависть к этому телу, к его выносливости, к его сохранившейся красоте. Это была красота вещи, отполированной до блеска многочисленными использованиями. Она ненавидела каждый изгибу, каждую округлость, которая делала её таким востребованным «пособием». В этом зеркале она видела не женщину, а идеально функционирующий механизм для чужого удовольствия, обтянутый приятной на вид и на ощупь кожей. Желание разбить зеркало, разодрать эту кожу ногтями, исказить это «совершенство» было почти физическим. Но она не двигалась. Она лишь смотрела, пока холод от каменного пола не начал подниматься по её ногам.
Она подошла к окну. На территории замка гуляли студенты. Чистокровные девушки в элегантных платьях, юноши в мантиях с гербами своих семей.
Порно треугольник