Спокойнее. Тише. Я думал, ты будешь... громкой. Она засмеялась.
— Мне не нужно быть громкой. Громкость — для тех, кто не уверен в своей власти. Молчание.
— Ты уверена?
— Абсолютно.
— Откуда?
— Потому что ты делаешь всё, что я говорю. Потому что ты думаешь обо мне весь день. Потому что прямо сейчас — ты дрожишь.
Пауза. Потом:
— Да. Дрожу.
— Хорошо. Раздевайся.
— Сейчас? Я в машине, на парковке у дома...
— Сейчас. Сними штаны. Сядь голой задницей на сиденье. И говори со мной. Она слышала, как он возится — расстёгивает ремень, стягивает брюки. Слышала его дыхание — тяжёлое, нервное.
— Готово.
— Как ощущения?
— Странно. Кожа холодная. Я... я возбуждён.
— Не трогай себя.
— Я не трогаю.
— Смотри в зеркало заднего вида. Смотри себе в глаза. И скажи мне — кто ты?
Молчание.
— Кто ты? — повторила она.
— Я... твой.
— Громче.
— Я твой.
— Что ты чувствуешь?
— Стыд. Возбуждение. Страх, что кто-то увидит.
— Тебе нравится этот страх?
— Да.
— Почему?
— Потому что он настоящий. Потому что ты его создала.
Марина закрыла глаза. Её рука скользнула под юбку — медленно, почти машинально.
— Скажи мне, что ты жалкий.
— Я жалкий.
— Что ты ничтожество.
— Я ничтожество.
— Что без меня ты — никто.
— Без тебя я никто.
— А теперь — одевайся. Иди домой. Ужинай с семьёй. И думай обо мне.
— Я всегда думаю о тебе.
— Я знаю.
Она положила трубку — и кончила через минуту, одним прикосновением.
Часть третья. Падение
На пятый месяц она попросила его о деньгах. Не так, как делают мошенницы — с историями о больных родственниках и срочных операциях. Она попросила прямо.
"Переведи мне десять тысяч. Не как подарок. Как дань. Потому что я этого хочу."
Он перевёл без вопросов. Через неделю — ещё двадцать. Через месяц — пятьдесят. Она не тратила эти деньги — складывала на отдельный счёт. Это было не про деньги. Это было про контроль. Про его готовность отдавать. Про её власть требовать.
"Зачем тебе это?" — спросил он однажды.
"Потому что я могу. Потому что ты дашь."
"А если я откажу?"
"Ты не откажешь."
Он не отказывал.
Задания становились жёстче.
"Сегодня ты будешь работать без нижнего белья. Весь день. На совещании — думай о том, что под твоими дорогими брюками — ничего. И что об этом знаю только я."
"На следующей неделе — ты поедешь в секс-шоп. Купишь пробку. Маленькую. И будешь носить её, когда я скажу."
"Сегодня вечером — ты сделаешь для жены что-то приятное. Массаж, ужин, что угодно. А потом — напишешь мне, как она реагировала. Во всех подробностях."
Последнее задание было особенно изощрённым. Она заставляла его быть хорошим мужем — и одновременно отчитываться ей о каждой детали. Он становился шпионом в собственном браке. Предателем, который притворяется верным.
"Она была удивлена, " — писал он. "Спросила, что случилось. Я сказал — просто захотел. Она не поверила. Но ей было приятно."
"Тебе было приятно?"
"Нет. Мне было... странно. Как будто я играю роль. Как будто я — не я."
"Ты и есть не ты. Ты — мой. Всё остальное — маска."
Через полгода она сделала следующий шаг.
"Я хочу видеть тебя."
"Как?"
"Видеозвонок. Сегодня. В десять вечера."
Он появился на экране — и она увидела его впервые. Немолодой мужчина. Крупный — широкие плечи, большие руки. Лицо — обычное, с морщинами и усталостью. Глаза — тёмные, напуганные.
— Я вижу тебя, — сказала она.
— Я не вижу.
Она не включила камеру. Только голос.
— Ты видишь чёрный экран. Этого достаточно.
— Я хочу увидеть тебя по-настоящему.
— Ты не заслужил.
Молчание.
— Раздевайся, — сказала она.
Он разделся — неловко, стесняясь своего тела, — и она смотрела, как он стоит перед камерой
Осень на ул. Рубинштейна