— Да, малыш, — выдохнула она, и в её голосе не было ничего, кроме усталой, беспросветной грусти. — Кремировали чужие трупы и отправили... наш прах, то есть то, что сочли за нас, на утилизацию. В общую яму. Просто как мусор. А тётя Клэр... твоя тётя... получила выплату по страховке... за нас. Очень большие деньги. И продаёт наш дом. Наш дом, Том.
Он на мгновение замер внутри неё, его дыхание стало прерывистым. Тому захотелось расплакаться, но он сдержался и снова начал двигаться, еще сильнее, отчаяннее, будто пытаясь стереть эту правду, забыть.
— И что... что нам теперь делать? — его голос сорвался на шёпот, полный детского недоумения перед непостижимой жестокостью мира.
Эмили открыла глаза. Она смотрела на потолок, на тусклую лампу за решёткой. Потом опустила взгляд вниз - их матрас весь в пятнах от смазки, спермы и пота. Она больше не видела выхода от сюда.
— Просто ебаться, — ответила она тихо. — Это всё, что нам теперь осталось.
И они продолжали. Не для удовольствия. Не из-за нормы. А потому, что в этом животном акте было хоть какое-то подобие цели, хоть какое-то доказательство того, что они все ещё могут хоть что-то делать сами. Хоть что-то.
И тут пришло осознание. Вроде бы Эмили уже всё и так знала. Да, признали мёртвыми. Да, похоронят. Она даже смирилась с этим. Смирилась, как смиряются с диагнозом неизлечимой болезни.
Но то, что Клэр не просто согласилась с этой смертью, а утилизировала её и Тома — добило её окончательно. Просто сдала их на утилизацию, как отработанную батарейку, как мусор. Получалось, что они с Томом не просто умерли. Они оказались грязью, от которой надо было поскорее избавиться.
И тогда до неё дошла простая, банальная и от этого ещё более чудовищная правда. Клэр просто не хотела ждать. Не хотела расследований, лишней мороки, неопределённости. Всё, чего она хотела — получить страховую выплату за погибших родственников и продать их дом. И сделать это как можно быстрее. А чтобы всё прошло гладко, нужно было поскорее закрыть дело, кремировать останки и забыть. Выбросить их из памяти. Сделать вид, будто их и не было.
Эмили погрузилась в оцепенение, ее сознание как будто отделилось от тела, уплыло куда-то в ледяную пустоту. Тело двигалось на автомате, выполняя план — пятнадцать раз до вечера. Оно садилось, ложилось, раздвигало ноги, Том входил в него, они двигались, он кончал, вылизывал. Цикл повторялся. Всё происходило где-то далеко и не с ней. Её сознание было там, в том заброшенном ангаре с табличкой «Утилизация», среди таких же коробок с людьми, которых мир с облегчением вычеркнул.
Том тоже ощущал какую-то внутреннюю пустоту, как будто из него высосали всю жизнь и осталась лишь одна оболочка, которая функционировала по одним лишь ей известным правилам.
Глава 15. Бойся своих желаний.
Но их тела жили своей жизнью: смазка выделялась, клитор набухал, член наполнялся кровью, влагалище принимало его. С каждым движением члена Тома в ее влагалище, с каждым прикосновением языка Тома к её клитору, в них — помимо их воли, начинало пробуждаться желание. Сначала едва заметное — легкая дрожь в основании живота, учащение пульса, прилив крови, знакомое набухание, предательская влага, облегчающая движение. Их тела помнили удовольствие. Им было не до праха в коробке, не до слов в некрологе, им было нужно это.
И вот, когда Том, закусив губу, ритмично входил в неё, его взгляд, обычно устремлённый в сторону или в пол, вдруг задержался на её лице. На этих резких, выдающихся скулах, которые придавали ей всегда такой
Хозяюшки-2