оглушил её. Эмили вдруг поняла, что сбилась со счёта. Всё её внимание, вся её воля были направлены на выживание, на реакцию тела, на Тома — но не на этот проклятый счёт.
— Вроде... десять или двенадцать, — неуверенно выдохнула она, ощущая, как по спине пробегает холодок. — Не помню. А ты сколько помнишь?
Она посмотрела на него с внезапной, острой надеждой.
— Мам, я не считал, — чистосердечно признался Том, и в его тоне не было ни капли тревоги.
— Почему? — спросила она, и её голос прозвучал резче, чем она хотела.
— Ну... я думал, что ты считаешь, — ответил он наивно, по-детски, как мог бы сказать о домашних делах, за которое отвечает мама.
Ужас, тихий и беззвучный, начал заполнять её изнутри, вытесняя остатки тепла. Они принялись лихорадочно вспоминать, перебирая в памяти обрывки: утро, завтрак, потом... Потом началась прострация, автоматизм. Они смогли с уверенностью вспомнить только восемь.
Эмили едва заметно пошевелила бёдрами, и её половые губы, чувствительные и набухшие, коснулись тёплой плоти его члена. От этого лёгкого, скользящего прикосновения тело Тома отозвалось мгновенно — член начал оживать и наполняться кровью.
— Том, — тихо, но чётко сказала она, — давай.
Том, понимая без слов, приподнялся на локтях и начал тереться членом о её скользкие, приоткрытые губы. Лёгкие, ритмичные движения, знакомое трение — и его член снова был готов, как будто ему не требовался отдых. Без лишних слов, плавным, уверенным движением он вошёл в неё — туда, где было уже привычно, тепло и влажно, где его ждали.
Том вошёл в неё и, сделав несколько медленных, глубоких движений, наклонился к её уху:
— Мам, нам надо как-то отмечать, сколько раз мы уже поебались. А то опять забудем.
Эмили, не прерывая ритма, скользнула взглядом по их камере. Матрас. У стенки, противоположной решётке, в углу — стакан с двумя зубными щётками, тюбик зубной пасты, триммер. Рядом — бутылочка со смазкой, которую Виктор использовал при анальном сексе. Маленькая, уже ветхая тряпочка, которую он оставил ей для протирания матраса и пола. И на верхней перекладине решётки — две сложенные впитывающие пелёнки, которые она использовала во время месячных. Вот и все их пожитки.
Первая, пришедшая в голову мысль, была сразу отринута — чиркать на стенах было равносильно самоубийству — Виктор бы сразу прибил их.
Но тут в голове у неё что-то щёлкнуло. Тряпочка. Она была уже совсем ветхой, истончённой от частых стирок. Эмили протянула руку, схватила её и, помогая себе зубами, оторвала три тонкие, длинные полоски от края и связала их в одну веревочку.
— Вот, Том, смотри, — прошептала она, поднимая импровизированную веревочку перед его лицом. — Будем как индейцы. Узелковое письмо. Как только сделали — завязываем узелок.
Она положила самодельный счётчик на край матраса, чтобы он не мешал, и тут же крепко обняла сына, подстраиваясь под его ритм.
Лицо Тома просияло внезапным, безудержным восторгом. В его глазах отразилось не только облегчение, но и неподдельное восхищение.
— Мам, ты гений! — выдохнул он и, переполненный новой энергией, снова начал двигаться в ней — теперь быстрее, глубже.
Эмили вновь взяла веревочку и ловкими движениями пальцев стала завязывать узелки. Раз. Два. Три. Каждый маленький узелок был отметкой на пути от пытки к относительной безопасности. Четыре. Пять. Шесть. Учитывая два узелка, которыми были связаны полоски между собой, как раз получилось 8 узелков.
— Готово, — отрывисто сказала она, снова откладывая верёвочку в изголовье. Она обхватила Тома руками, прижала к себе, ощущая, как его потное тело сливается с её. — Теперь, малыш, нам надо ещё минимум семь раз. До
Первый раз с девшкой