Это был последний удар. Они сломали ее. Они показали ей, что у нее нет контроля даже над своими базовыми реакциями. Они осквернили и превратили в оружие ее собственную физиологию, ее стыд. А теперь угрожали осквернить последнее, что у нее оставалось — память о ней в глазах друзей. Граница между болью и удовольствием, между насилием и желанием, для ее тела оказалась иллюзией, которую можно стереть магией. И если ее собственное тело — не ее союзник, а предатель, ее разум — сломан, а память о ней могут изнасиловать... то за что бороться? Ради чего?
Внутри все рухнуло. Опустело. Осталась только бескрайняя, немыслимая усталость и желание, чтобы это хоть как-то прекратилось. Хоть ненадолго.
Ее рука, худая, покрытая синяками и подсохшими царапинами, потянулась к перу, которое он протягивал. Пальцы почти не слушались. Чернила были черными.
— Имя. Полное имя, — скомандовал Яксли.
«Гермиона Джин Грейнджер», — вывела она дрожащей рукой. Подпись была неразборчивой. Но когда чернила коснулись пергамента, случилось нечто страшное. В ее собственное магическое ядро, в самую суть того, что делало ее ведьмой, вонзился ледяной, неумолимый клин чужой воли. Он обвил ее магию, сросся с ней, опутал паутиной невидимых запретов. Она ощутила это физически — как будто внутри ее груди поселилась вторая, чужая сущность, холодная, абсолютно чуждая и неотвратимая. Это и был Контракт. Магический симбиоз-паразит, вживленный в самое ее естество.
С этого мгновения любая ее мысль о причинении вреда чистокровному или полукровке, любая попытка сформулировать против них боевое заклинание, встречала внутри ледяную, острую стену и рождала приступ тошноты, слабости и сжимающей все внутренности боли. Ее собственная магия была взята в заложники и повернута против нее. Она больше не принадлежала себе. Ни телом, ни душой, ни волшебством.
Ее «отпустили». Вернее, переодели в грубую, коричневую мантию, дали неудобные туфли на каблуке и под конвоем отправили в Хогвартс. Дорога была размытой, словно ее вели сквозь туман.
Холодный узел Контракта пульсировал в ее груди с каждым шагом по коридорам Хогвартса, который больше не был ей домом, а стал тюрьмой. Ее сопровождали два стража. Тело ныло от недавних «циклов», но новый дискомфорт был более приземленным, но оттого не менее унизительным: грубая шерсть коричневой мантии терла обнаженную кожу, а жесткие, новые туфли врезались в пятки. Под мантией не было ничего. Только ее голое, измученное тело. Это было первое, что было записано в контракте: никакой другой одежды. Никогда. Только эта мантия, туфли, плащ и сапоги зимой.
Ее привели в каменную комнатку. Пустую. Ни узла с вещами, ни книг, ни даже простыни на жесткой койке. Просто комната. Стражи ушли, заперли дверь. Она стояла посреди комнаты в своем единственном одеянии, чувствуя, как сквозит из щелей в окне. Она медленно опустилась на голый матрас, поджала под себя босые ноги и просто смотрела в стену, пока внутри все замирало, превращаясь в ледяную пустыню.
На следующее утро ее разбудили рано. Снова пришла та же ведьма с каменным лицом.
— Процедура маркировки. Идите.
Она шла за ней по холодному коридору, мантия обвивалась вокруг голых ног. Ощущение полной наготы под тканью было постоянным, жутким напоминанием. Она была выставлена напоказ даже для себя самой, и теперь ее вели, чтобы сделать это выставление окончательным и неизгладимым. Еу привели в некое подобие процедурной комнаты при новом лазарете. Комната была стерильной и холодной. Там были зрители, которых не должно было быть. Но что она могла возразить? Шесть студентов Слизерина — три юноши и три девушки — стояли у стены. Их лица светились от возбуждения. Они пришли на спектакль. Один из
Разврат по соседству. Часть 1.