И побеждает. Потому что миф лежит на столике и не может даже сжать мышцы, чтобы ему стало неприятно. Потому что миф подготовлен ее же собственными чарами для удобства использования.
Его движения не были быстрыми или грубыми. Они были глубокими, ритмичными, как маятник, отмеряющий её падение. Он трахал ее с холодной, бесстрастной эффективностью, наслаждаясь не физиологией, а символикой акта. Его дыхание оставалось ровным. Он рассказывал ей тихим, бесстрастным голосом о торжестве своей семьи, о тщетности её былой борьбы, о том, как история поставила всё на свои места.
Да, история всё расставила по местам. Его место — внутри неё. Её место — быть под ним. Это был итог. Его оргазм был контролируемым: глубокий, финальный толчок, задержка, и выброс семени внутри нее. Он оставался в ней ещё мгновение, а затем аккуратно вынул член.
— Что ж, — сказал он с лёгкой, издевательской интонацией, поправляя мантию. — Это был... поучительный опыт. И для меня, и, надеюсь, для вас. Спокойной ночи, профессор.
После его ухода комната наполнилась гнетущей тишиной, пропитанной ядом его слов и холодным осознанием преемственности. Сын Малфоя трахнул не только ее тело. Он трахнул ее историю, её память, её былую гордость, растоптал их с вежливой улыбкой. Он сделал это так легко.
Больше никто не пришёл. Зелёный огонёк горел какое-то время, напоминая о её доступности, прежде чем часы пробили время окончание «практических занятий». Она слезла со столика. Её ноги, затекшие, подкосились, и она опустилась на холодный каменный пол. Тело ныло в запястьях, в коленях, глубоко внутри. Душа была пуста и холодна, как камни вокруг. Она, Гермиона Грейнджер, только что обслужила за вечер четверых. Нервного девственника, пару циничных «экспериментаторов», ядовитого наследника врага. Каждый из них использовал ее по-своему, и каждый, в своем роде, напомнил ей, что она больше не человек. Она — разрешенная функция. Сброс напряжения. Улучшение учебных показателей. Живой учебник. Тренажёр. Исторический трофей. И всё это — в одном лице.
Она подняла голову и увидела в тусклом отражении зеркала свое лицо — невыразительное, с пустыми глазами. За спиной у нее в сгущающемся полумраке темнел тот самый столик. Она понимала, что самые страшные пытки — не те, что ломают тело, а те, что превращают твою жизнь в бесконечный, повторяющийся цикл унижения, где даже боль и отчаяние становятся предсказуемой, скучной рутиной.
The fascination of love