Когда он наконец отполз, она лежала, не двигаясь, с открытыми, ничего не видящими глазами, задыхаясь и сглатывая противную, вязкую горечь. Воздух, ворвавшийся в лёгкие, обжёг их.
Тогда, после всего, была пустота и шок, смешанные с первобытным ужасом.
Сейчас была только грязная, всепроникающая пустота. И холодное, кристально ясное понимание: никакой «нормальности» она не нашла. Она лишь спустилась на новую ступеньку. Раньше её использовало животное. Теперь её использовал человек. И второе, оказалось, оставляло после себя не меньше боли, но гораздо, гораздо больше презрения — в первую очередь, к самой себе. Она добровольно пришла к этому. Она согласилась. И это знание было горче любой собачьей смазки или мужского семени.
***
Дни сгущались в однообразную, тягучую массу. Мать ничего не замечала. А может, не хотела замечать — усталая, поглощённая своей работой и своим мужчиной, который теперь делил своё время поровну между ними двумя. Только мама получала его по вечерам, при свете лампы, с бормотанием пьяных нежностей. А она — глубокой ночью, в полной темноте и в полном молчании.
Ритуал был отточен до автоматизма. Скрип дверцы холодильника, глоток воды из-под крана, мягкий стук его шагов по коридору. Щелчок замка в её комнате — негромкий, но чёткий, как выстрел стартового пистолета. Он не говорил ни слова. Никаких «как спалось?», никаких намёков или ухмылок. Только присутствие — плотское, тяжёлое, пахнущее табаком, пивом и её матерью.
Он подходил к кровати. Она, уже не спавшая, лишь притворявшаяся, отодвигалась к стене, освобождая место. Или поворачивалась на бок, подтягивая колени к животу, уже зная, что нужно. Он скидывал с себя всё, кроме тишины. Его руки грубо раздвигали её ноги, пальцы, всегда немного шершавые и холодные, нащупывали вход, уже не нуждавшийся в долгой подготовке. Бутылка со смазкой стояла на её тумбочке, как предмет первой необходимости.
И начиналось. Глухие, ритмичные толчки. Шелест и скрип пружин под её бедрами, скользящими по накрахмаленной простыне в такт его движениям. Его тяжелое, учащённое дыхание у неё над ухом — единственный звук, помимо шума трения. Ни стонов, ни слов, ни поцелуев. Только физика. Механика.
Нравилось? Это слово было не из этого лексикона. Оно подразумевало радость, а здесь не было места радости. Было что-то другое. Отрицать удовольствие не получалось. Оно приходило, это странное, отдельное от неё удовольствие. Оно было не в голове, а где-то глубоко внизу живота, в мышцах, научившихся распознавать этот ритм. Это была разрядка, освобождение от собственных мыслей, от давящей дневной реальности. В эти тёмные минуты её переставала мучить память о Чаре, о гаражах, о стыде. Оставалось только тело, реагирующее на стимул, и пустота в голове, которая была почти благодатью.
Она не кончала в привычном смысле. Но её тело сжималось волнами, отзываясь на его напор, её собственное влагалище предательски пульсировало впустую, смачивая простыню, в то время как он занимал другую, «дозволенную» территорию. Удовольствие было горьким, постыдным, отравленным сознанием того, что она ждёт этих ночных визитов. Что её тело, это предательское тело, начинает хотеть этой грубой, бездушной полноты, этого молчаливого использования. Это было утешение рабыни, нашедшей жалкое облегчение в точности и предсказуемости своего рабства.
А утром он уходил, как пришёл — бесшумно. Она лежала, чувствуя ноющую, привычную боль и липкую влажность между ног — свою собственную, никем не востребованную. И смотрела в потолок, понимая, что закрепилась в новой, уродливой норме. Между ней и тем первым, животным ужасом встала теперь эта серая, безмолвная рутина. И что-то внутри неё цеплялось за эту рутину, как утопающий за соломинку, потому что это была хоть какая-то определённость в мире, который она
Обожающие Пить Сперму (Часть 1)