Любовник матери исчез так же внезапно, как и появился. Она не спрашивала. Сжавшись внутри себя, она боялась даже намёка, взгляда, который мог бы выдать тайну, которую они делили. Страх, что мать что-то узнает, был сильнее смутного чувства потери этой грязной, но предсказуемой связи.
Но пустота, которую он оставил, оказалась хуже. Тело, разбуженное и приученное к определённому ритму, начало скучать. Не по нему — никогда по нему. А по тому ощущению. По силе, по грубому наполнению, по тому, как стирались границы и мысли в момент этого безмолвного насилия. Ей хотелось большего. Более сильного, более властного, того, что могло бы окончательно заткнуть внутренний вой.
Вспышка воспоминания ударила внезапно: тот первый раз, гаражи, боль, ужас и... странное, запретное послевкусие. Она попыталась отогнать, но мысль уже пустила корни. А что, если попробовать снова? Не в том аду, а в другом месте. Там, где никто не увидит. Где можно не бояться.
Это случилось в воскресенье. День выдался серым, но сухим, и мать, мучимая похмельем, только махнула рукой: «Иди, проветрись, и собаку выгуляй». Чар у двери уже нетерпеливо перебирал лапами, звеня поводком.
Она вышла и вместо привычного маршрута вдоль домов, к парку или гаражам, свернула в другую сторону. Туда, где за последней пятиэтажкой начинались пустыри, а за ними — старые садоводства, брошенные ещё с тех пор, как в девяностых здесь перекроили все границы.
Отец когда-то возился на их участке. Она смутно помнила запах земли на его руках, резиновые сапоги в прихожей, банки с соленьями, которые мать потом выбрасывала, потому что «кому это надо». После его смерти участок продали быстро и буднично, как ненужный хлам. Она тогда не придала значения. А сейчас ноги сами понесли её туда.
Чар тянул поводок, с удовольствием ныряя в высокую, жухлую траву, обнюхивая ржавые остовы машин и кучи строительного мусора. Она шла за ним, но глаза её шарили по сторонам цепко, по-хозяйски. Она искала. Не конкретное место — она и сама не знала, что именно. Но каждая заброшенная будка, каждый покосившийся забор заставляли сердце биться чаще. Здесь? Нет, слишком близко к тропинке. Здесь? Видно с дороги.
Она забиралась всё глубже, туда, где участки стояли плотной, гнилой стеной, запертые на ржавые замки, заросшие бурьяном по пояс. Чар бежал впереди, иногда останавливаясь и оглядываясь на неё, будто спрашивая: «Куда мы? Зачем?»
И тут она увидела его.
Участок в самом конце ряда. Забор покосился, местами повален, калитка висела на одной петле. Внутри, в глубине, за голыми ветками старой яблони, стоял домик. Маленький, дощатый, с покосившимся крыльцом и единственным окном, заколоченным фанерой. Когда-то его красили в зелёное, но краска облупилась, обнажив серую, трухлявую древесину.
Она замерла, вцепившись в поводок. Чар натянул его, сунул нос в щель между досками забора и глухо рыкнул. Внутри у неё всё сжалось и сладко заныло. Это было оно. Место, которое она даже не надеялась найти.
Калитка не поддалась — замок, хоть и ржавый, держал крепко. Пришлось обходить участок стороной, продираясь через колючие кусты и заросли полыни и крапивы, цепляясь одеждой за сухие ветки. Чар шёл за ней, его дыхание стало чаще, он чувствовал её возбуждение, её нетерпение.
Дверь домика оказалась заперта на хлипкий, врезной замок. Она дёрнула — бесполезно. Тогда, не думая, повинуясь только жгучей потребности войти, она навалилась на дверь всем телом. Та поддалась не сразу, скрипнула, и когда девушка надавила сильнее, с грохотом распахнулась внутрь, едва не сбив её с ног.
Сверху посыпалась труха, пыль, что-то лёгкое и сухое. Она закашлялась, замахала руками, но всё равно шагнула
Сослуживица