тело на мгновение стало чужим, подчиняясь только этому спазму наслаждения, смешанного с мукой. Она издала короткий, сдавленный звук и уткнулась лбом в рукав, всё ещё стоя на коленях, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя пустоту и тяжёлое, прерывистое дыхание.
Пёс остановился, сделал шаг назад. Прислушался. Потом снова сел, наблюдая за ней. Она не двигалась, чувствуя, как стыд возвращается — но теперь он был приглушённым, далёким. На первом плане была только физическая разрядка, странная и бездумная, и влажная прохлада воздуха на её коже.
Его умный, вопрошающий взгляд погас. В глазах вспыхнула та же слепая, цепкая целеустремлённость, что была в парке. Дрессировка, команда «сидеть», связь — всё это рухнуло под давлением древнего кода.
Прежде чем она успела опустить спину, прежде чем смогла отдышаться или понять, что происходит, он двинулся вперёд.
Крики, переходящие в хрип, внезапно оборвались, сменившись коротким, сиплым вдохом — втягиванием воздуха сквозь стиснутые зубы.
Все её мысли, весь стыд и даже остатки возбуждения были мгновенно вытеснены. Их место заняла одна всепоглощающая, незнакомая и потому втройне ужасающая реальность: боль.
Собака зарычала у неё за спиной, глухо и настойчиво. Его лапы крепко держали её за бока, когти впивались в кожу. Он не вошёл сразу. Он тыкался в неё своим напряжённым, твёрдым и невероятно горячим членом, как слепой инструмент, ища вход. Его движения были нетерпеливыми, резкими, но целеустремлёнными. Остриё упруго скользило по её мокрой от его слюны промежности, тыкалось в смятую кожу её девственной щели, не находя пути, отскакивало и снова давило — теперь выше, к напряжённому, неприспособленному колечку ануса.
— Нет... — выдавила она, но это был уже не приказ, а жалкий, панический лепет. Она попыталась вырваться, отползти, но его вес придавил её к земле, и её таз лишь бессильно дёрнулся на месте.
Остриё нашло точку сопротивления — и надавило. Не в то место, которое только что дрожало от наслаждения, а чуть выше. Давление было тупым, неумолимым, разрывающим. Оно входило не плавно, а проламывалось, растягивая неподготовленную, сухую плоть с болезненным, рвущим чувством. Она закричала снова, но теперь это был крик чистого, животного ужаса. Её ногти впились в грязь, тело выгнулось в неестественной судороге, пытаясь бежать от боли, которая теперь была внутри.
Собака, почувствовав сопротивление, замерла на секунду, затем рванул тазом вперёд с новой силой. Раздался тихий, влажный звук, и внутрь вошло что-то огромное, раскалённое и чуждое. Боль стала огненной, разливаясь по низу живота, сводя мышцы ног. Она чувствовала каждый сантиметр его продвижения, каждый пульсирующий толчок его тела, каждый его прерывистый, хриплый выдох ей на спину.
Его движения стали ритмичными, упорными. Это не имело ничего общего с тем, что она могла себе вообразить. Это было насилие в самой чистой, биологической форме: её тело, использованное как объект для утоления инстинкта. Внутри всё горело и рвалось. В носу стоял резкий, медный запах — её крови, смешивающейся с его слюной и потом.
Она перестала кричать. Она просто лежала, прижатая к земле, с открытыми, ничего не видящими глазами, в которых стояли слёзы, не находящие выхода. Её мир сузился до этого ритма боли, до тяжести на спине, до жгучего стыда, который теперь был уже не стыдом желания, а стыдом полного уничтожения, превращения в вещь. Её первый раз.
А потом случилось новое, ещё более чужое и пугающее. У самого основания его члена, уже внутри её тела, начало набухать что-то твёрдое, упругое и невероятно объёмное. Это был не просто член — это была пробка, клин, механизм сцепления. Набухающая, растущая с каждой секундой ширина распирала её изнутри с такой силой, что
Панель. Машка. Пути назад нет (ч.8) (Продолжение)