каждом перекрестке, в каждом натяжении троллейбусных проводов Алексей видел те самые нити «истинной геометрии». Они вибрировали, издавая низкий гул, который слышал только он.
Когда они поднялись на этаж, Алексей заметил, что дверь в его квартиру приоткрыта. Из узкой щели не пахло домашним уютом. Оттуда веяло холодом ледника и чем-то металлическим, стерильным.
— Держись за моей спиной, — прошептал он Марине. Та лишь крепче сжала его локоть, её ожог на груди горел сквозь одежду, работая как живой детектор приближающегося искажения.
Они переступили порог, и Алексей замер. Пространство внутри начало «плыть». Прямые углы прихожей, которые он знал десятилетиями, стали закругляться, плавиться, словно бетон превратился в воск. Стены медленно втягивались внутрь, образуя гигантскую архитектурную воронку, центром которой была спальня. Мебель — шкаф, вешалка, тумбочка — искажалась, вытягиваясь в уродливые эллипсы.
В кухне, за столом, сидела Лена.
Она была абсолютно неподвижна. Перед ней стояла тарелка с супом, над которым уже не шел пар. На её коже — на лице, на шее, на обнаженных руках — проступали светящиеся геометрические нити, в точности повторяя узор той паутины, которую они видели в зените. Она не была жертвой ловушки. Она была её узлом. Её зрачки, неподвижные и огромные, отражали не кухню, а бесконечную сетку координат.
— Лена? — позвал Алексей, но его голос утонул в гулком эхо, как в колодце. Она не моргнула. Она была частью конструкции, живой арматурой, удерживающей этот сектор реальности от распада.
Из детской раздался скрип карандаша по бумаге. Алексей и Марина, преодолевая сопротивление искривленного пространства, двинулись туда.
Даша сидела на полу. Вокруг неё валялись десятки листов. На каждом из них — идеально ровные, черные как бездна круги. Она не рисовала домики или принцесс. Она методично заштриховывала центры окружностей, которые Алексей сам рисовал в своей тетради под воздействием чая и страха.
— Папа, — не поднимая головы, произнесла девочка. Её голос звучал странно — в нем не было детских интонаций, только холодная констатация факта. — Ты принес камень? Старик сказал, что если ты его не отдашь, круг не замкнется. А если не замкнется — мы все рассыплемся на линии.
Она подняла на него глаза. В её детских зрачках пульсировали цифры: 33... 33... 33...
Марина вскрикнула — её ожог вспыхнул так ярко, что свет пробился сквозь ткань блузки. Обсидиан в кармане Алексея стал невыносимо тяжелым, он буквально тянул его к полу, в самый центр воронки.
— Алексей, — прошептала Марина, отступая к искаженной двери. — Это не твоя семья. Это имитация. Смотри на их тени!
Алексей посмотрел вниз. У Лены и Даши не было теней. Вместо них от их ног тянулись те самые черные нити, уходящие прямо в углы комнат, которые продолжали плавиться, засасывая в себя остатки реальности.
— Камень — это ластик, — вспомнил Алексей свои собственные слова.
Он выхватил обсидиан. Камень больше не был холодным — он вибрировал от ярости. Алексей понял: чтобы спасти Марину и, возможно, свою душу, он должен не «вписаться» в этот чертеж, а уничтожить его центр.
Он шагнул к Лене, которая сидела как каменное изваяние в центре кухонной воронки.
— Прости, — сказал он, обращаясь не к существу перед собой, а к той памяти, которую он когда-то любил.
Алексей замахнулся обсидианом, чтобы ударить в точку пересечения светящихся линий на её лбу. В этот момент Лена медленно начала поворачивать голову, и её челюсть неестественно удлинилась, готовясь издать звук, который не предназначался для человеческих ушей...
****
Алексей наотмашь ударил обсидианом в светящуюся точку на лбу Лены. В момент соприкосновения камня с её кожей раздался не крик, а сухой треск рвущегося пергамента. Из
Моя девчонка