точки удара во все стороны брызнули не капли крови, а потоки ослепительно-чернильной тьмы.
Мир вокруг сошел с петель.
Стены квартиры вздулись и лопнули, обнажая за собой не кирпич и арматуру, а бесконечную серую пустоту, прошитую угасающими нитями координат. Марина вцепилась в плечо Алексея, и он почувствовал, как их обоих затягивает в неистовый вихрь. Звуки города, плач Даши, гудение лифта — всё превратилось в белый шум, который внезапно оборвался оглушительной тишиной.
Алексей открыл глаза, лежа на холодном кафельном полу. В нос ударил знакомый, въедливый запах хлорки и кислого чая. Он приподнялся на локтях.
Ординаторская.
На столе лежала опрокинутая чашка и разлитый чай. Рядом лежала тетрадь в дерматиновой обложке. Он лихорадочно раскрыл её — страницы были девственно чисты, если не считать косого пятна от пролитого чая. Никаких «черных углов», никаких дат смерти, никаких расчетов 33-летних циклов.
— Алексей Дмитриевич? Вы чего это на полу разлеглись? — в дверях стояла Марина.
Она была в своем обычном белом халате, застегнутом на все пуговицы.
Алексей замер, глядя на то место, где под расстегнутым воротником халата Марины должен был быть, он это точно помнил, багровый след. Он протянул руку, почти касаясь её ключиц — кожа была идеально ровной, матовой, без единого намека на воспаление. Тонкая цепочка с крестиком тоже исчезла.
— Марина... — голос Алексея дрогнул. — Где ожог? Где твой крестик?
Марина нахмурилась, в её глазах промелькнуло искреннее недоумение. Она посмотрела вниз, на свою грудь, а затем снова на него, как на пациента в глубоком бреду.
— Какой ожог, Алексей? И я никогда не носила крестов, ты же знаешь, я — прагматик до мозга костей. Ты о чем вообще?
Холод, который он чувствовал на кладбище, вернулся, но теперь он шел изнутри. Алексей лихорадочно запустил руку в карман брюк, ища обсидиановый камень. Пальцы нащупали лишь пустоту и несколько мелких крошек табака. Камень исчез. Конверта на столе тоже не было.
— Мы были в храме... старый монах... капеллан Иосиф... — он начал перечислять факты, хватаясь за них, как утопающий за обломки. — Ты сама говорила, что металл раскалился! Ты показывала мне след в машине!
Марина встала и подошла к нему, положив прохладную ладонь ему на лоб. — Алексей Дмитриевич, ты переутомился. Она печально улыбнулась, глядя на него… Какие монахи? Я приехала из дому вот недавно, пришла ты спишь, вышла взяла кофе, покурила и пришла … Ты спал за столом прямо над своей тетрадью. Я даже не будила, дала поспать... Тебе, видимо, приснился очень яркий кошмар на фоне этого дела с Ковальчуком.
Алексей медленно перевел взгляд на тетрадь. Она была пуста. Но на последней странице, в самом углу, он заметил крошечное, почти незаметное пятнышко — бурую каплю запекшейся крови.
В голове пульсировала одна единственная мысль: если исчез ожог, если исчезла встреча в храме — то исчезла ли его семья, и была ли эта ночь с Мариной реальностью?
— Мы... — он запнулся, глядя в её зрачки. — Мы спали вместе этой ночью? У тебя дома, на Подоле?
Марина на мгновение застыла. Её лицо приняло странное выражение — смесь жалости и легкой иронии. Она медленно убрала руку от его лба. — Алексей... Ты прекрасный врач и отличный коллега… Но… Между нами никогда ничего не было, кроме работы и все… Что за глупости с утра... Если это такой подкат… То мимо… Я живу не на Подоле, а на Дарнице, с мамой. И я никогда не приглашала тебя к себе…
Мир вокруг Алексея начал вибрировать. Это не было «истинной геометрией». Это было хуже. Это было ощущение абсолютного, стерильного одиночества в
Моя пошленькая иностраночка