пустоте, где реальность переписывалась быстрее, чем он успевал её осознать.
— Значит, я спятил, — прошептал он, закрывая лицо руками. — Ковальчук, старик, ты... всё это плод моего воображения.
— Или просто затяжной стресс, или твоя депрессия нашла выход…— мягко ответила Марина, возвращаясь к своему столу. — Иди домой, Алексей. Тебе нужно выспаться. У тебя нет никакой Лены, никакой Даши, только твоя пустая квартира. Может, в этом и проблема? Слишком много тишины вокруг?
Алексей кивнул, словно в трансе. Он взял пустую тетрадь, надел пальто и вышел из ординаторской.
Уже в коридоре он случайно задел плечом зеркало, висевшее у поста медсестры. На долю секунды в отражении он увидел не себя, а того самого седого старика с кладбища. Старик подмигнул ему и приложил палец к губам.
Алексей отшатнулся, но когда посмотрел снова — в зеркале был только он сам. Он поспешно спустился вниз и вышел на улицу.
Город был серым и обычным. Но когда он подошел к своей машине, на лобовом стекле, прямо под дворником, он увидел тонкий шелковый лоскут. Это был обрывок халата. Того самого, винно-красного, который был на Марине ночью. Он пах её духами и... гарью.
Алексей сжал лоскут в кулаке. Если он безумен, то откуда взялась эта материя? И почему, если Марина ничего не помнит, её запах на этом куске ткани кажется ему реальнее, чем вся эта больница?
Поднимаясь по лестнице своего дома, Алексей чувствовал себя привидением. Я спятил… окончательно спятил… сам же совсем недавно читал о случаях психоза, на фоне стресса и депрессии…ладно…сам себя успокаивая двигался дальше он…надо выпить и заснуть… Ключ в замке повернулся с трудом, словно сама квартира сопротивлялась его возвращению. Внутри было оглушительно тихо. Марина была права: это не было жильем семейного человека. Голые полы, слой пыли на подоконниках, запах застоявшегося воздуха, алкоголя и… запустения.
Никаких игрушек. Никаких разбросанных носков. Никаких следов Лены.
— Спятил, — выдохнул он, глядя на свои руки. — Просто клинический случай. Галлюцинаторный синдром на фоне эмоционального выгорания.
Он прошел в комнату, которая в его памяти была детской Даши. Сейчас это была лишь бетонная коробка с дешевыми, выцветшими обоями в цветочек, которые, казалось, помнили еще советских генсеков. Алексей сел на пол, там, где — как он помнил — Даша рисовала свои черные круги.
Ярость нахлынула внезапно, как приступ лихорадки. Ярость на себя, на свою память, на Марину, которая смотрела на него как на покойника.
— Не могло это быть сном! — закричал он в пустоту. Схватил пустую бутылку и запустил ее со всех сил в стену… Стоп, пришла неожиданная мысль, он подскочил к зеркалу, губа… мне же разбил губу ее бывший… губа была в полном порядке, не считая герпеса на том самом месте, красовавшегося яркими пузырями… Он сорвал зеркало со всей своей злобой и швырнул его на пол…Потом вцепился ногтями в край обоев и с силой рванул их вниз. Бумага с треском отходила от стены, обнажая серый, шершавый бетон. Алексей рвал их слой за слоем, полоса за полосой, словно пытался содрать кожу с самой реальности. Пальцы болели, под ногти забилась известка, но он не останавливался.
И тут под четвертым слоем старой бумаги он увидел это.
На голом бетоне, глубоко выцарапанный чем-то острым — возможно, гвоздем или хирургическим зажимом — красовался рисунок. Это был не детский набросок. Это была сложнейшая геометрическая схема: круг, вписанный в треугольник, который, в свою очередь, распадался на бесконечные фракталы.
А в самом центре этой схемы, там, где линии сходились в одну точку, было выцарапано - «ТЫ ЖИВ».
Записки невесты программиста1