казалось не вульгарным, а естественным, почти сакральным продолжением этого безумного вечера. Алексей перевел взгляд ниже и замер.
Там, где ткань халата открывала кожу на груди, он увидел след от ожога. Пятно имело странную, геометрически правильную форму, напоминающую грань кристалла. Его собственная ладонь, которой он придерживал лед, внезапно отозвалась фантомным жаром.
Это заставило его невольно улыбнуться, несмотря на боль. Логика врача пасовала перед реальностью этого шрама. Это был не бред и не галлюцинация от удара — это была метка.
Он посмотрел Марине прямо в глаза, видя в них то же самое узнавание, тот же затаенный страх и безумную надежду. Тень могла прятаться в углах этой уютной кухни, преследователи могли уже парковать свои черные внедорожники у подъезда, но сейчас это не имело значения.
Алексей понял: второй шанс на жизнь дается далеко не всем. И этот шанс пахнет не стерильностью операционной, а грозой, старым блокнотом и кожей женщины, ради которой он только что, сам того не помня, прошел сквозь чертежи Творца.
— Ремонт будет долгим, — прошептал он сквозь разбитую губу.
Марина вздрогнула, узнав слова, которые они слышали там, в «другом» месте, и прижала его голову к себе, закрывая глаза.
Алексей отложил лед, и холодная салфетка со шлепком упала на пол. Боль в губе стала лишь фоном, острым стимулятором, разжигающим внутри первобытный пожар. В этой стерильной кухонной тишине, на грани между реальностью и мистическим бредом, их взгляды встретились — и это был взрыв.
Он резко притянул её к себе, сминая тонкую ткань халата. Это не была прелюдия в привычном понимании; это была яростная попытка доказать друг другу, что они живы, что они из плоти и крови, а не просто строчки в старинном блокноте. Марина ответила с пугающей страстью, впиваясь ногтями в его плечи, словно боясь, что он снова растворится в тумане кельи.
Они не дошли до спальни. Прямо здесь, на кухонном столе, среди разбросанных салфеток и пролитой воды, их тела сплелись в неистовом ритме. Это был секс отчаянных, тех, кто видел бездну и решил заполнить её собой. Каждый стон Марины казался Алексею заклинанием, а её горячее дыхание на его шее выжигало остатки рациональности.
Они занимались любовью ненасытно, с жадностью мародеров. Халат окончательно сполз с её плеч, и ожог на груди прижимался к его коже, передавая пульсирующее тепло. Алексей входил в неё глубоко, резко, стремясь коснуться самого дна её существа, словно проверяя — настоящая ли?
Когда напряжение достигло предела, мир вокруг них начал вибрировать. Это не было просто физическим удовольствием. В момент, когда сознание готово было сорваться в пропасть, время снова растянулось, как в том прыжке с обрыва.
Оргазм накрыл их одновременно — мощный, сокрушительный, почти болезненный в своей интенсивности.
Для Алексея это было похоже на вспышку магния: тьма в его глазах раскололась на тысячи золотых искр, и в этот миг он почувствовал не просто Марину, а каждую клетку её тела, каждый её страх и каждый атом её любви. Это был электрический разряд, прошедший сквозь позвоночник, выбивающий из легких воздух.
Марина выгнулась дугой, запрокинув голову, её крик захлебнулся в поцелуе. В этот момент «трещина», о которой говорил Создатель, заполнилась до краев. Их общая пульсация была настолько сильной, что казалось, будто стены квартиры дрожат, а тени в углах в ужасе рассыпаются перед этим живым, яростным светом.
Когда всё закончилось, они остались сидеть в тишине, переплетясь руками и ногами, тяжело и неритмично дыша. Первый настоящий луч солнца пробился сквозь жалюзи, разрезая кухонный сумрак.
Алексей осторожно коснулся пальцами того самого ожога на её груди. Он больше не выглядел как рана. Теперь это был
слишком много членов