на её лице застывает эта улыбка-маска, как руки держат её собственную грудь, как липкие волосы лежат на плечах, как между бёдер чётко видна татуировка «Грязнокровка». Этот кадр навсегда запечатлел не просто насилие, а её капитуляцию. Её согласие. Её благодарность.
— Прекрасно, — сказал он, пряча камеру обратно, его лицо сияло торжеством. Он не просто выебал мамину обидчицу. Он заставил её улыбаться своему позору, благодарить за него и сохранил это. — Обязательно покажу маме. Думаю, она, наконец, сможет спать спокойно. Увидев, во что превратилась великая Гермиона Грейнджер и как мило она теперь улыбается. А может, и отцу покажу. Чтобы тоже знал, какая на самом деле его школьная грязнокровка. Точно, сделаю для него, дубликат этого снимка. А то он в столе хранит старые школьные колдографии. Будет ему для коллекции.
Он убрал камеру в карман и, не оглядываясь, вышел. Дверь захлопнулась.
Гермиона осталась стоять посреди комнаты в той же позе, с поднятой грудью и застывшей на лице улыбкой. Только когда звук его шагов окончательно затих вдали, её руки опустились, а улыбка медленно сползла, оставив после себя лишь гладкую, пустую маску. Её тело, потеряв последние силы, рухнуло на колени, а затем повалилось на холодный каменный пол.
Она лежала, не в силах пошевелиться. Но физические ощущения тонули в море стыда. Он заставил её улыбаться. Он заставил её благодарить. Как будто ей и вправду это нравилось. Сын Рона не просто изнасиловал её. Он еще и сделал из её сломленного достоинства сувенир.
В душе у Гермионы не осталось ни одного светлого воспоминания, которое не было бы сейчас осквернено, изнасиловано, обгажено. Сын Рона. Пришёл и сделал с ней самое отвратительное, что мог, сопроводив это словами его жены, этой мелкой, победившей Лаванды. Это был последний гвоздь. Последняя капля. Больше не было ничего. Ни одного уголка в душе, куда можно было бы отступить.
Когда время занятий истекло, она потащилась в свою комнату. Ритуал очищения в душевой был выполнен безупречно, механически. Она легла на кровать и уставилась в темноту, не чувствуя больше даже слёз.
Дети её друзей.
Фред, сын Джинни. Весёлый, страстный. Он приходил к ней, как на увлекательную игру.
Фабиан, сын Рона и Лаванды. Носитель мелкой, унаследованной злобы, пришедший не просто использовать, но и осквернить, растоптать, превратить память в грязь.
Оба пришли. Оба увидели в ней только одно. И оба, каждый по-своему, добили то немногое, что ещё оставалось от ее прежней личности.
Если дети тех, кого она любила, могут так легко, так радостно или так злобно принять этот порядок вещей, если сама память искажена, изнасилована и превращена в повод для жестокости — значит, в этом мире не осталось ничего, что стоило бы спасать. Ничего доброго. Ничего святого. Ни надежды, ни искупления. Только грязь, боль и осквернение.
Этот мир, породивший таких детей, мир, где Фред Томас-Уизли может с азартом трахать «тётю Гермиону», а Фабиан Уизли — с ненавистью напоминать ей о её «месте в грязи», не должен существовать.
Не должен.
И если его нельзя исправить, его можно только уничтожить. Мысль, чудовищная и кристально ясная, застыла в её сознании. Пламя абсолютной, беспощадной решимости разгорелось в глубине её выжженных глаз. Решимости стереть с лица земли этот мир, даже если это будет её последним действием. Потому что терпеть больше незачем. Осталась только месть. Вселенская, тотальная месть. Миру, сломавшему её. Миру, растлившему всё, что она любила. Миру, который больше не заслуживал права на жизнь.
Они встретились случайно