грязнокровкам задницы и нужны, чтобы их трахать. Вот и я начну.
И он начал утверждаться. Начал яростно долбить её, каждый толчок отдавался глухой, неприятной болью глубоко внутри, растягивая и натирая чувствительные ткани, несмотря на смазку. Его движения были не столько порывистыми, сколько утробно-грубыми; он вгонял себя так, будто хотел пробить её насквозь.
— Ну что, умница? — его дыхание стало хриплым от усилия. — Говори, куда я тебя ебу? Точными словами.
Она молчала, стиснув зубы.
— Отвечай, шлюха! — он сильно ударил ее по левой ягодице, не останавливая движений. — Куда?
— В... в задницу, — выдавила она.
— В жопу! — проревел он, вгоняя себя глубже. — Твоя жопа — дырка для члена! Повтори!
— Моя жопа... дырка для члена, — эхом отозвался её голос, плоский и безжизненный.
Яйца его с силой, почти болезненно шлёпались о её промежность, и от этого постоянного, тупого воздействия боль смешивалась с тем предательским теплом, что ползло из глубины. От этих грубых, ритмичных ударов мошонкой по её чувствительным губам и клитору, по телу, вопреки всем запретам души и воли, ползла тёплая, липкая волна легкого возбуждения. Это была чистая физиология, воздействие татуировки, животный отклик нервных окончаний. Кровь, предательски, прилила к тканям, которые он даже не трогал напрямую. Влагалище, пустое и игнорируемое, откликнулось на удары по нему снаружи пульсацией, выделением смазки, которую она ненавидела. Это было хуже боли. Это было доказательство того, что её тело больше не принадлежало ей, что оно было запрограммировано отзываться даже на такое — на унижение, исполняемое сыном её лучшего друга. Внутри всё сжалось от ненависти — к нему, к миру, но больше всего — к себе, к этому предательскому сосуду из плоти, который даже сейчас, в самый унизительный момент, мог изменять ей.
— А твой отец-магл знает, чем его дочь занимается? — ядовито спросил он, шлепая её по клейму. — Что его девочка стала универсальной дыркой для студентов? Отвечай!
— Нет... — шепотом ответила Гермиона.
— Громче! Не знает? Или знает и гордиться?!
— Не знает! — выкрикнула она, чувствуя, как от этих слов сжимается горло.
— Правильно. Потому что он — животное. Как и ты. Животным не положено ничего знать. Только принимать. Чувствуешь, как принимаешь? Чувствуешь? — Его голос, хриплый от усилия, врезался в её сознание. Он, казалось, упивался каждой деталью. — Чувствуешь, как сын Рона Уизли ебет тебя в жопу? Он, наверное, и мечтать не мог о таком, а? Сидел, вздыхал по "умной" грязнокровке, а я вот... я просто пришёл и взял. Потому что могу.
Он снова сильно шлёпнул её по заднице, не сбавляя темпа.
— Мама говорила, ты всегда задирала нос, — продолжал он, его дыхание становилось прерывистым, но слова лились, как из бочки со злобой. — Считала себя лучше всех. А теперь? Теперь ты — дырка. Удобная, тёплая дырка, в которую я воткнул свой член. И знаешь что? Мне это нравится. Очень.
Его упоение властью было почти осязаемым. Он наслаждался не просто сексом, а символикой акта: он, сын чистокровной матери и отца, ставших на сторону победителей, или, как минимум, не сопротивлявшихся новой власти. И теперь он трахал ту самую Гермиону Грейнджер, самую умную ведьму за последние сто лет, легенду сопротивления, предмет ревности его матери.
— Скажи, — его голос стал притворно-задумчивым, хотя движения не теряли ярости. — Мой отец... он хоть раз попробовал вот так, по-настоящему? Выебать тебя в жопу, как животное?
Она молчала, ненавидя этот разговор.
— Отвечай, шлюха! Он трахал тебя в задницу? Да или нет?
— Нет... — выдохнула она, чувствуя, как каждое слово
Отвязная проститутка