— То-то же! — с торжеством выдохнул Фабиан. — Он был слюнтяй. Слабак. Боялся запачкаться о грязнокровку по-настоящему. А я не боюсь. Скажи теперь, чей член лучше? Чей член показывает тебе твоё настоящее место?
Он вогнал себя глубже, с особой, демонстративной силой. Перехватил ее за внутреннюю поверхность бедер, у промежности. Притянул к себе сильнее. Её тело вздрогнуло от боли.
— Твой член лучше! — выкрикнула она, и внутри что-то окончательно надломилось.
— Вот именно, — удовлетворённо прошипел он. — И никогда этого не забывай.
Его слова смешивались со звуком ударов плоти о плоть, с его тяжёлым дыханием. Он шлёпал её снова, то по одной ягодице, то по другой, будто отбивая такт своего торжества. Гермиона пыталась уйти в себя, в ту пустоту, где не было ни чувств, ни мыслей, но его голос, его прикосновения, это мерзкое тепло внизу живота — всё возвращало её в кошмар.
И тогда, когда его движения стали совсем хаотичными, а дыхание прерывистым, его правая рука, липкая от пота, впилась в её каштановые волосы у затылка. Он грубо, с силой потянул на себя.
— Выше! — хрипло скомандовал он.
Боль в коже головы заставила её вскрикнуть. Он тянул, вынуждая её спину выгнуться, изменить позу. Острая боль в корнях волос смешалась с тяжестью внизу живота. Она оказалась стоящей на коленях, но с его членом, всё ещё глубоко в её жопе, и эта новая поза выкручивала таз, растягивая мышцы ещё болезненней. Казалось, он теперь проникал не просто в неё, а сквозь неё. Эта поза была ещё более унизительной, ещё более подчиненной — выставленной, изогнутой, полностью открытой. Он теперь полностью владел её телом, дирижировал им, как кукловод обездвиженной марионеткой.
— Вот так... вот так, шлюха, — задыхаясь, прошипел он.
И он, держа её за волосы, начал вгонять в неё свой член с новой, финальной яростью. Короткие, глубокие, утробные толчки, каждый из которых достигал предела. Он стремился не к её удовольствию, даже не к своей разрядке, а к тому, чтобы оставить свой след как можно глубже. Его левая рука, липкая и горячая, резко опустилась на её лобок, прямо на татуировку «Грязнокровка». А затем он вжал всю ладонь ей в промежность, прижимая её тело к своему со всей силы. Пальцы впились в её плоть, задевая предательски влажные губы её киски. Это было последнее, окончательное нарушение границ — его рука, его власть, маркирующая её самое интимное место в момент наивысшего унижения. Он притянул её к себе, стараясь почти слиться с ней, вогнать свой член до основания.
С низким, победным рыком он вжался в неё в последний раз, пригвоздив её к себе этой грубой хваткой на лобке. Он затолкнул свой член как можно глубже и излился. Гермиона почувствовала его сперму глубоко в своём кишечнике. Это было отвратительно, окончательно и метафорично до омерзения: он заливал её изнутри своей сущностью, своим презрением, своим правом. Это был акт пометки территории на самом примитивном, биологическом уровне. Самый унизительный.
Он замер так, всё ещё держа её за волосы и вжимая ладонь в её лобок, его тяжёлое, прерывистое дыхание било ей в спину. Гермиона чувствовала, как его член медленно спадает внутри неё. Затем, медленно, он вытащил свой залитый спермой и слизью член.
Он отпустил её волосы, убрал руку с её лобка, и она опустилась на столик.
Но затем он наклонился. Взяв свой мокрый член в руку, он приложил его к её волосам и начал вытирать. Медленно, с тщательностью, он
Мой друг ремень