проводил им по её прядям, смазывая их своей спермой и смазкой. Пряди слипались, тяжелея от липкой жидкости. Отвратительный, резкий запах ударил ей в нос.
— Ну что ж, — произнёс он с глухим, довольным выдохом, разглядывая свою работу. — Пригодны хоть на что-то твои пышные волосы. Хорошо грязь вытирают. Скажи, профессор, нравится тебе? Нравится, когда твои волосы служат тряпкой для члена?
Она молчала, уткнувшись лицом в ткань столика.
— Я спросил! — он резко дёрнул её за испачканную прядь.
— Нравится... — выдавила она.
— Что нравится?
— Нравится... что мои волосы служат тряпкой... — её голос был безжизненным.
— Для члена! Договаривай!
—. ..служат тряпкой для члена. — Повторила она.
Отступив на шаг, он, поправляя мантию, бросил презрительный взгляд на её согбенную фигуру. Его рука снова взметнулась и опустилась на её ягодицу с сильным, звучным шлепком, будто ставя точку в одном акте и начиная другой.
— А теперь, профессор Грейнджер, встань. В полный рост. Ноги на ширине плеч. Хочу на тебя посмотреть как следует.
Приказ, отданный тем же тоном, каким он мог бы требовать передать учебник, заставил её тело двигаться на автопилоте. Боль, липкость, стыд — всё это отступило перед ледяным мандатом Контракта и выученной покорностью. Она медленно, с трудом, сползла со столика и встала на дрожащие ноги. Она расставила ноги, как ей приказали, чувствуя, как воздух свободно гуляет между её бёдрами. Она стояла — голая, запачканная, дрожащая, с растрёпанными, липкими от его семени волосами — и ждала следующего приказа.
Фабиан оценивающе осмотрел её, его взгляд, тяжёлый и влажный, прополз от её лица вниз.
— Неплохо, — пробормотал он, и его глаза остановились на её груди. — Теперь... приподними сиськи. Ладонями. И улыбнись. Покажи, как тебе нравится быть полезной.
Внутри Гермионы что-то окончательно застыло, превратившись в лёд. Это был уже не просто акт насилия, а тщательно поставленный спектакль поругания, где она должна была стать соучастницей. Её руки медленно поднялись. Ладони скользнули под тяжёлую, чувствительную грудь, приподняли её, представив взору. Прикосновение к собственной, осквернённой плоти было ещё одним слоем унижения. Сосок, тронутый холодным воздухом, напрягся, и это физиологическое предательство заставило её содрогнуться. А затем нужно было улыбнуться.
Её лицо, застывшая маска отрешенности, дрогнуло. Уголки губ потянулись вверх. Не искажённая гримаса, а ровная, почти естественная с виду улыбка. Вымученная, пустая, но со стороны выглядевшая как покорная, даже благодарная усмешка. Это был не просто навык. Это была смерть. Смерть последних остатков её гордости, умирающей с этой улыбкой на лице. Этот навык — улыбаться, когда внутри выжжено всё, — был, возможно, самым страшным из всех, что она приобрела за эти годы.
— Вот это да, — прошипел Фабиан, и в его голосе зазвенела неподдельная, ликующая радость. Он достал из кармана мантии небольшую, изящную колдокамеру. — Просто прелесть. Мама будет в восторге. Скажи, профессор, ты благодарна? Благодарна за то, что такой уважаемый чистокровный студент, сын твоего старого друга, удостоил тебя своим вниманием? Благодарна грязнокровная шлюха, профессор шлюх?
Она стояла, держа в ладонях грудь, с улыбкой на лице. Её разум был пуст. Её воля сломлена.
— Да... — прошептала она.
— Да что?
— Да... я благодарна...
— Громче! Полностью! «Я, грязнокровная шлюха Гермиона Грейнджер...» и так далее, —подсказал он сладким голосом.
— Я, грязнокровная шлюха Гермиона Грейнджер, профессор шлюх, благодарна за внимание ко мне со стороны уважаемого чистокровного студента, мистера Фабиана Уизли, сына моего старого друга. — Эхом отозвался её голос.
Щелчок затвора прозвучал негромко, но для Гермионы он был громче любого заклинания. Вспышка на мгновение ослепила её, выжгла сетчатку этим образом окончательного падения. Она чувствовала, как
С тёщей на рыбалке