веру в сердце, в своей телогрейке в товарных вагонах, идущих на смерть, на Донбасс. Её расстрелянный отец и мать, её уничтоженный дом и монастырь — всё это вписано в его ДНК. Ты можешь предложить ему вечную жизнь без боли, но ты не можешь предложить ему Смысл этой жизни.
Лукавый резко остановился. Его лицо на миг потеряло человеческие черты, превратившись в ту самую многорукую тень из кабинета на Владимирской.
— Смысл — это иллюзия, которую Ты продаешь им за их страдания! — прошипел он. — Я предлагаю Честность. Мир — это солончак. Мир — это шахтная вода, которая разъедает всё живое. Марина показала ему это. Она была честна в своей пустоте.
— Именно, — кивнул Создатель. — Она была так честна, что он увидел в ней свое отражение и ужаснулся. Он увидел, что в твоем мире нет теней. А человек без тени — это просто пятно на асфальте. Он выбрал свою тень, потому что она делает его объемным. Она делает его настоящим.
Они замолчали. Где-то далеко внизу, в измерении людей, Станислав шел по дождливому Киеву, а его кровь на ладони медленно застывала в форме креста.
— Что теперь? — спросил Лукавый, возвращая себе облик юриста. — Ты ведь знаешь, что Марина не отпустит его. Она будет ждать в следующем кабинете, в следующем лице, в следующей жажде «стали».
— Конечно, — ответил Создатель. — Твои Собирательницы всегда будут работать в городах, где люди забывают свои корни. А Мои Серые Святые будут доживать свой век в храмах на краю обрыва, где шахты заглатывают фундамент. Это и есть баланс.
— Но он почувствовал вкус, — Лукавый хитро прищурился. — Он почувствовал, каково это — входить в бездну. Он никогда не забудет Марину. Даже обнимая свою жену, он будет искать тту страсть, те порывы...
— В этом и есть его крест, — вздохнул Создатель. — Но теперь у него есть Шрам. А Шрам — это то, что отличает ветерана от жертвы. Ты хотел сделать его Функцией, а в итоге сделал его Воином.
Лукавый фыркнул, растворяясь в сером мареве.
— До следующего раза, Архитектор. В тринадцать ноль-ноль. В каком-нибудь другом городе.
— До следующего раза, — прошептал Создатель, глядя на пустой обсидиановый стол, на котором остался лежать маленький колючий цветок чертополоха, принесенный Станиславом из Серой Зоны, открытые нарды и две чашки чая...
Свет в «Нулевой Территории» стал еще тише. Где-то на краю мира старик закрыл двери храма и начал подметать пепел, зная, что пока на земле есть хотя бы одна тень, его работа не закончена.
Лукавый уже начал растворяться в сером мареве, его силуэт терял четкость, превращаясь в колышущуюся массу сажи и острых углов. Но перед тем как окончательно исчезнуть в междумирье, он обернулся. Его лицо, теперь лишенное всякой человеческой маски, напоминало треснувший фарфор, за которым пульсировала тьма.
— А что касается той... влюбленной пары, — прошипел он, и звук его голоса заставил обсидиановый стол покрыться сетью тонких трещин. — Врача и медсестры... они, кстати, пока еще вместе. Думают, что их «светлая связь» — это надежный бункер. Но я еще не закончил свою партию, старый ты маразматик. Я еще не доиграл партию их судьбы.
Он подался вперед, и его дыхание, пахнущее формалином и сожженными нервными окончаниями, коснулось лица Создателя.
— Оно настанет, это время... оно совсем близко. Когда их любовь станет их же петлей. Когда их вера превратится в гной. Ты думаешь, один Станислав — это победа? Нет. Это лишь погрешность, ничтожная ошибка... Я перетру их кости в пыль солончака, и они
Пленница. Побег или неволя. Часть 4