Он припарковался у знакомого дома на Владимирской. Дождь здесь был таким же, как в степи — тяжелым и химическим. Стас вышел из машины, и оловянный крестик в кармане брюк внезапно стал горячим, как уголь, прижатый к бедру.
Поднимаясь по лестнице, он чувствовал, как меняется геометрия здания. Стены коридоров казались слишком длинными, а углы — неестественно острыми, невозможными для человеческого глаза. Звук его собственных шагов отдавался в ушах как удары молота по стальной плите.
Дверь кабинета была приоткрыта. Станислав толкнул её и замер.
Марина сидела в своем кресле широко улыбаясь. На ней не было одежды, только свет лампы ложился на её кожу, делая её похожей на оживший мрамор. Но стоило Стасу вспомнить наказ Серого Святого и опустить взгляд вниз, как его прошиб холодный пот.
Тень Марины на стене не сидела. Она стояла. Огромная, многорукая фигура с отростками, напоминающими щупальца, медленно шевелилась в такт неслышному пульсу кабинета. Она не повторяла движений женщины, она жила своей, хтонической жизнью, впиваясь тонкими черными нитями в углы комнаты.
— Ты привез его, — сказала Марина. Её голос теперь не просто звучал — он вибрировал в костях Стаса, вызывая тошноту. — Ты привез запах той старой падали из храма. Зачем тебе этот мусор, Станислав? Он ведь такой старый и тяжелый... Такой ненужный и бессмысленный...
Она встала и медленно, с тягучей грацией хищника, подошла к нему. Свет настольной лампы, холодный и хирургически точный, ложился на её голое тело, превращая его в пейзаж, не принадлежащий этому миру. Кожа казалась бледным, светящимся изнутри мрамором, лишенным малейших изъянов — ни родинок, ни пор, только пугающая, запредельная гладкость.
Свет скользил по высокой груди, подчеркивая её тяжелый, идеальный контур. Соски, темные и напряженные, выступали как острые пики на ледяной равнине, а тень от них ложилась на ребра тонкими, неестественно длинными иглами. Когда она сделала шаг, блики перетекли на её живот, проваливаясь в глубокую ямку пупка и стекая ниже, к безупречно бритому лобку. Там, в этом треугольнике абсолютной белизны, свет словно застревал, отражаясь от кожи с металлическим отливом, делая её пах похожим на алтарь, высеченный из слоновой кости.
Её ноги, бесконечно длинные и стройные, отливали синевой в глубоких тенях. Каждое движение мышц под этой прозрачной кожей напоминало шевеление змей под слоем льда. Она не просто шла — она вытесняла собой пространство, принося с собой холод пустоты.
В её глазах, лишенных зрачков, отражались не окна офиса и не испуганное лицо Стаса, а бескрайние мертвые равнины, над которыми никогда не всходит солнце. Там, в этой пустой белизне её взгляда, носился лишь соленый ветер и тени тех, кто уже поставил свою подпись.
— Ты ведь уже не человек, — прошептала она, и её холодная грудь коснулась его рубашки, обжигая сквозь ткань ледяным ожогом. —Твоя кожа становится совершенной. Ты перестаешь быть биологическим мусором. Ты становишься Функцией. Становишься выше этого мира...
Она прижала его к столу, и её тело, холодное как лед и гладкое как стекло, обволокло его. Стас почувствовал, как сознание начинает уплывать в ту сладкую, серую дымку, где нет ни вины, ни памяти, ни бабки с её иконой. Марина опустилась перед ним на колени, и её движения были настолько безупречны, что казались механическими.
В момент, когда она начала ласкать его, Стас почувствовал, как невидимая рука тянется к его сердцу, чтобы окончательно вырвать его и заменить черной маслянистой субстанцией. Удовольствие было невыносимым, космическим — оно выжигало всё человеческое, превращая его в раба этой вечной, лишенной тени страсти.
— Подпиши... — стонала она, не прерывая своего дела. —
Отдых в Крыму.продолжение