Просто коснись пером. И ты никогда больше не почувствуешь страха. На краю стола лежал контракт. Бумага казалась сделанной из высушенной человеческой кожи, а буквы на ней шевелились, как черви в перегное.
Станислав потянулся к ручке, но в этот момент его пальцы коснулись оловянного крестика в кармане.
Он сжал его. Сжал так сильно, что острые края врезались в плоть, буквально врезаясь в нее становясь частью ладони, костью...
Боль, о которой говорил Серый Святой, не была похожа на обычную физическую боль. Это был крик миллионов предков, это был грохот расстрельных команд, это был плач маленькой девочки, прячущей икону под телогрейкой. Это была вспышка чистого, неразбавленного страдания, которое пронзило его онемевшее тело.
Стас вскрикнул. Марина отпрянула, её лицо на мгновение исказилось, превратившись в беззубую пасть существа из запредельных пустот. Тень на стене яростно забилась, пытаясь погасить лампу.
— Ты... — прошипела она, и её кожа начала покрываться трещинами, из которых сочился оранжевый шахтный сок. — Ты выбираешь гниль?! Ты выбираешь смерть в муках ради этого куска олова?!
Станислав стоял, тяжело дыша. Боль в руке, где крест прорезал ладонь до крови, была самым прекрасным чувством в его жизни. Это была его кровь. Настоящая. Красная. Теплая.
Он посмотрел на Марину, которая снова пыталась обрести человеческий облик, но сквозь её «фасад» уже проглядывала бесконечная пустота Черной Черты.
— Я технарь... Инженер, Марина, — прохрипел он, вспоминая слова старика. — И я вижу, что твой фундамент — это ложь и пустота. Ты не даешь жизнь. Ты даешь консервацию. А я... я предпочитаю сгнить, но остаться в истории своего рода.
Он развернулся и пошел к выходу. За его спиной кабинет начал складываться внутрь себя, как картонная коробка. Смех Марины — теперь уже тысячеголосый, демонический — преследовал его до самой лестницы.
Выскочив на Владимирскую, Станислав упал на колени прямо в лужу. Он плакал, и эти слезы обжигали его лицо, возвращая ему чувство реальности. Дождь перестал быть химическим — это была просто вода.
Он разжал руку. Оловянный крестик рассыпался в прах, выполнив свою задачу. Но на ладони густо заливаемой кровью, остался глубокий шрам в форме креста.
Стас поднял голову. Над городом, сквозь свинцовые тучи, пробился тонкий, едва заметный луч бледного солнца. Он знал, его желание покончить с собой, как и долги не исчезли, и что завтра скорее всего будет еще хуже итруднее. Но, посмотрев вниз, он увидел то, что заставило его улыбнуться первой настоящей улыбкой за много лет.
На мокром асфальте, четкая и глубокая, лежала его собственная тень.
Он был жив. И он был здесь. На своей стороне Черты.На той на которой он хотел быть, и ради которой сейчас, он прошел через свой собственный ад...
Заметки из черновика / предистория не ставшая ею или итогом
Пространство между мирами не имело цвета. Это было бесконечное серое марево, напоминающее дым сожженных библиотек, где время не текло, а застаивалось тяжелыми пластами, как метан в заброшенных шахтах. Здесь, на изнанке бытия, стоял стол из необработанного обсидиана, на котором лежали открытые нарды и стояли две чашки дымящегося чая...за столон друг напротив друга. сидели Двое.
Они не были ангелами или демонами в привычном, приторном понимании. Скорее, это были два Высших Принципа, два изначальных Архитектора, чья ссора длилась дольше, чем живут звезды.
Один был похож на старого каменщика: его пальцы были грубыми, в трещинах, в которые въелась пыль мироздания, а глаза светились тихим, неугасающим светом умирающего костра. Второй выглядел как безупречный юрист в костюме цвета «антрацит»; он вертел в длинных, палеозойских пальцах обсидианые четки, и от его дыхания воздух вокруг превращался в колючий иней.
Новые друзья