изредка касаясь друг друга. Володя сидел как на иголках, боясь даже взглянуть в сторону сестры. Он ловил себя на том, что прислушивается к её дыханию, к её движениям, и это бесило его ещё больше.
Но передача закончилась, родители отправились в свою спальню, Таня с Мишей скрылись за своей дверью, и настало время ложиться.
В их комнате Ира включила настенное бра над своей тахтой. Мягкий желтоватый свет выхватил из темноты её фигуру: она забралась на тахту с ногами, поджав их под себя, и открыла книгу. Володя, стараясь не смотреть на неё, быстро разделся до трусов и нырнул под одеяло на своей тахте. Он тоже взял недочитанный роман, включил своё бра и уткнулся в страницы, делая вид, что читает. Но строчки расплывались, буквы прыгали перед глазами.
Прошло пятнадцать минут, может, больше. Тишина в комнате была напряженной, как натянутая струна. И тут из-за стены, из комнаты Тани, донеслись знакомые приглушенные звуки — скрип пружин, сдавленный смех, тяжелое дыхание.
Володя замер, вцепившись в книгу. Ира тоже не шевелилась. Они оба делали вид, что не слышат, не реагируют. Но звуки становились громче, настойчивее.
— Володя, — голос Иры нарушил тишину. Он был спокойным, даже каким-то будничным: — Хочешь пойти посмотреть на них?
— Не хочу, — ответил он коротко, почти грубо, не отрывая взгляда от книги.
— Зря, — в её голосе послышалась усмешка: — А мне вчера понравилось.
Володя промолчал, сжимая книгу так, что побелели костяшки.
— Что тебе понравилось? — спросил он, наконец, не выдержав тишины.
— Всё, — просто ответила Ира: — А тебе?
— Мне? — он замялся, чувствуя, как предательский жар заливает щеки: — Понравилось.
— А чего ты тогда целый день надутый, будто тебя обидели? — в её голосе зазвучали ласковые, мурлыкающие нотки: — Ведь вчера было так классно. Мне ещё хочется.
Володя лежал, не зная, что ответить. Тело его уже откликалось на её слова, на этот голос, на воспоминания. Член под тканью трусов начинал твердеть, наливаться знакомой тяжестью. Что-то мешало — то ли совесть, то ли страх перед Юлей, перед родителями, перед самим собой. Но это «что-то» было таким слабым, таким призрачным по сравнению с жаром, разгоравшимся внизу живота.
Ира не стала ждать ответа. Она села на тахте, медленно, почти лениво, развязала пояс на своем банном халате, распахнула его и скинула на пол.
Володя зажмурился, но веки, будто сами собой приподнялись. Ира стояла перед ним совершенно голая, залитая мягким светом настенного бра. Розовый румянец горел на её щеках, глаза сверкали каким-то новым, дразнящим блеском. Её грудь — высокая, великолепная, с тугими розовыми сосками — вздымалась от учащенного дыхания. Тонкая талия, плавный изгиб бедер, светлый аккуратный треугольник волос на лобке, длинные стройные ноги — она была само совершенство, сама женственность, сама жизнь.
Володя забыл о Юле. Забыл о клятвах, которые давал себе днём. Забыл обо всём на свете. Осталась только она — Ира, её тело, её запах, её близость. Он откинул одеяло, сел на край тахты. Ткань трусов не могла скрыть его возбуждения — член стоял колом, отчётливо вырисовываясь под белым хлопком.
Ира, медленно, покачивая бедрами, подошла к нему. Каждое её движение было плавным, грациозным, притягательным. Она обняла его за шею и, не спрашивая разрешения, уселась к нему на колени. Володя обхватил её за талию, ощущая под пальцами восхитительную мягкость и тепло живой кожи. Он смотрел на неё и не мог насмотреться — ему казалось, что он держит в руках не живую девушку, а драгоценную фарфоровую статуэтку, созданную великим мастером.
Плата за счастье