— Николаевич... она... она просто испарилась, — Паша вышел из-за вагона, потирая плечо. Его голос дрожал, но в глазах уже не было того парализующего ужаса, который сковывал его полчаса назад. — Что это было? Она ведь... она же их просто в пыль стерла.
Олег молча поднял с земли Рыжую. Она обмякла в его руках, став пугающе легкой — те самые «девять килограмм души», о которых писал Харон, казалось, испарились вместе с блеском её ошейника. Теперь это была просто изможденная женщина с пустым взглядом.
— В машину её, — бросил Олег, кивая на разбитую «Шкоду». — Паша, шевелись. Пока сюда не нагрянули «другие», о которых предупреждала эта мелкая с гвоздями.
— Холодно... Боже, как же мне холодно, — её голос был едва слышным шелестом, как сухая листва на ветру.
Рыжая Оксана зашевелилась на заднем сиденье «Шкоды». Её кожа, еще час назад напоминавшая бледный мрамор в морге, теперь начала наливаться жизнью, но эта жизнь возвращалась с мучительным трудом. Она обхватила себя руками, и Олег увидел, как её мелко трясет — настоящий, человеческий озноб, а не тот морозный пар, что шел от ошейника.
— Тише, Оксана. Свои, — Олег стянул с себя старую кожаную куртку, пахнущую табаком и порохом, и набросил ей на плечи. — Я Олег. Это Паша. Мы... мы те, кто вытащил тебя из очень плохой компании.
Она посмотрела на него огромными, испуганными глазами. В них больше не было пустоты — только туман, страх и боль.
— Где я?. .. я была у Марины. У своего психолога. Мы пили чай, он был какой-то странный, с привкусом хвои... а потом всё поплыло. Словно я провалилась в колодец, — она всхлипнула, прижимаясь к куртке Олега. — Почему на мне это странное платье, где моя одежда? И почему так болят руки и ноги?
Олег переглянулся с Пашей. Говорить ей, что её распинали гвоздями на двери, было бы слишком даже для опытного опера.
— Ты попала в аварию, — соврал он, сам не веря своей лжи. — Шок, потеря памяти. Поедем ко мне, тебе нужно согреться и прийти в себя. В больницу сейчас нельзя... поверь мне на слово.
По приезду он отправил Пашу в управу, а сам поддерживая Оксану пошли в квартиру.
Квартира Олега на «Татарке» встретила их запахом одиночества и застоявшегося алкоголя. Это было типичное жилье закоренелого холостяка: стопки бумаг, пустая бутылка «Десны» на столе, немытая чашка в раковине и полная тишина, которую нарушал только гул старого холодильника.
Оксану всё еще колотило. Она стояла посреди комнаты, кутаясь в огромную куртку, и выглядела как брошенный ребенок.
— Так, иди в душ. Горячая вода — направо. Я пока поищу что-то из одежды, — Олег начал судорожно рыться в шкафу.
С чистыми вещами была беда. Свитера пахли молью, футболки были в пятнах. Наконец, в самом углу он наткнулся на чехол. Там висела его парадная форма. Белая рубашка, накрахмаленная до хруста, которую он надевал последний раз года три назад на награждение.
— На, — он постучал в дверь ванной через пятнадцать минут. — Больше ничего чистого нет. Извини, оперский гардероб — не высокая мода.
Когда дверь открылась, Олег на мгновение забыл, как дышать. Оксана вышла из облака пара. На ней была только его белая рубашка. Она была ей велика, рукава пришлось закатать, а подол едва доходил до середины бедра.
Олег невольно сглотнул. Теперь, когда с неё смылись деготь и копоть депо, она была жива и... ослепительно, почти болезненно красива. Длинные рыжие волосы тяжелыми влажными прядями падали на плечи, подчеркивая белизну ткани. Её грация была
Прокалывание